Сказано в Книге Левит, в главе 19, в стихе 27 «не стригите головы вашей кругом, и не порти края бороды твоей», потому как только язычники подстригают волосы в капищах, а порча бороды оскорбляет Бога и попирает мужскую красоту.
Максим Гуреев
С тем и рассматривал Иоанн IѴ Васильевич своё отражение в слюдяной пластине, не зная, нравится ли ему то, что он видит, а ведь не стриг он «головы своей» и не корнал бороды, соблюдя заповеди ветхозаветных праотцов и пророков. Понимал, конечно, что таким его все видят со стороны, но не таким ему бы хотелось, чтобы его все видели со стороны.
Поводил слюдяной пластинкой, и кривились в её неровностях его острый, как у хищной птицы, нос и покатый изрезанный морщинами лоб, его глаза навыкате и несоразмерные, словно вылепленные из пресного теста, уши, его выпирающая нижняя челюсть и клиновидная борода, никогда не знавшая ножниц, а потому весьма неопрятная.
Смотрел и сам кривился при этом Иоанн IѴ Васильевич.
Затем убирал зеркало с глаз долой, и думалось ему, что все обязаны видеть его совсем другим, таким, например, какими выглядят подвижники благочестия, описанные Ульпием Римлянином в его «Древностях церковной истории о телесных свойствах богоносных отцов».
Например, такими:
святой Дионисий Ареопагит: «Сед; с длинными волосами; с усами несколько длинными; с редкою бородою»;
святой Григорий Богослов: «Борода была не длинная, но довольно густая; плешив; волосами белокур; конец бороды представляется с тёмным отливом»;
святой Афанасий Александрийский: «Взлызист... борода не длинная, но широко покрывает щёки»;
святой Кирилл Иерусалимский: «Брови имел ровные и прямые; щёки, обросшие густою белокурою бородою, которая у подбородка разделена надвое».
И вот теперь все они — Отцы Церкви и преподобные, исповедники и мученики, юродивые Христа ради и равноапостольные князья — безмолвно наблюдали с образов молельного угла кельи за иноком Ионой (имя Ивана Грозного в монашеском постриге), и не было у них перед царем всея Руси никаких обязательств и тем более обременений.
А обычный чернец худой и многогрешный, уединившись в затворе и думая, что его никто не видит, вновь извлекал из тайника слюдяную пластину и рассматривал в ней свою парсуну, персону то бишь.
Нет, не находил в себе сил поклониться ей, как святым угодникам Божиим, не мог возлюбить самого себя как ближнего своего. Чего уж было требовать от тех, кто видел его перед собой каждый день и взирал на него с ужасом?
И тут приходило в голову грозному самодержцу суждение лукавое и тщеславное, что, скорее всего, лики аскетов и подвижников, проповедников и пустынников Древней Церкви тоже не были идеальны, но поскольку никто никогда их не видел в новые времена, веру в эту их безупречность подавали образы, написанные чьей‑то Боговдохновенной рукой по иконописному канону, установленному ещё в эпоху Вселенских соборов. И были это портреты души, а не изображения «телесных свойств», имеющих, как известно, многие изъяны и порчи в силу изначальной греховности природы человеческой.
Стало быть, рассуждал далее Иоанн Васильевич, бояться ему следовало не бояр и заговорщиков, не крымских татар и католической ереси, но времени, потому как оно пройдёт и не оставит о его персоне никакой мемории, никакого оттиска, по которому потомки будут судить о нём и которому будут поклоняться.
Государево повеление написать его парсуну согласно существующему изводу принято связывать с событиями 1567 года, когда Иван Грозный вёл переговоры о браке с английской королевой Елизаветой I и надеялся подарить избраннице свой портрет.
Брак тот не состоялся.
Но парсуна (портрет в иконописной манере, но без признаков святости — нимба и житийных эпизодов) была написана неизвестным изографом. Вид на ней царь вся Руси имел благолепный и немятежный, в искушение не вводящий и для глаза весьма приятный.
Следует заметить, что споры о датировке и стилистике этого изображения, выполненного на деревянном ковчежце яичной темперой, ведутся и по сей день.
По одной из версий, портрет Иоанна IѴ Васильевича стал переложением известного образа «Святой Иоанн Богослов в молчании», вошедшего в русский обиход как раз во второй половине XѴI века.
Иконописный канон Евангелиста, по словам Ульпия Римлянина, выглядел так: «Борода была не длинная, но довольно густая; плешив; волосами белокур; конец бороды представляется с тёмным отливом».
Отчасти созданный образ Ивана Грозного совпадает с этим описанием, особенно если учесть, что царь испытывал к Иоанну Богослову особое почтение и даже обладал посохом Святого Евангелиста, якобы подаренным ему в Ростовском Богоявленском Авраамиевом монастыре.
Изограф же, работавший над портретом самодержца, безусловно, знал об этом и умело адаптировал канонический сюжет — произнесение святым Иоанном про себя слов: «Многое и другое сотворил Иисус; но если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг» (Ин 21 : 25) с приложенным к закрытым устам указательным пальцем правой руки — к облику Иоанна Васильевича, тоже пребывающего в задумчивом и благообразном молчании.
Параллель кажется логичной, но не бесспорной, как и то обстоятельство, что в 1676 году парсуна была подарена царём Фёдором Алексеевичем датскому королю Кристиану Ѵ и оказалась в Королевской кунсткамере в Копенгагене (ныне Национальный музей Дании), где была атрибутирована как «голова старика, нарисованная в московском стиле».
Желание Иоанна Васильевича предстать перед английской королевой Елизаветой I (потомками том числе) в образе богослова и тайновидца вполне объяснимо, ведь именно в таком обличье он мог возлюбить самого себя как ближнего своего, ведь именно таким были обязаны видеть грозного царя его подопечные. Но не было и не могло быть у времени никаких обязательств перед Иоанном IѴ Васильевичем, как, впрочем, и у преподобных, исповедников и мучеников, что безмолвно смотрели с образов молельного угла кельи на «старика» Иону, которому к моменту написания его парсуны не было и 40 лет.
Поводил слюдяной пластинкой, и кривились в её неровностях его острый, как у хищной птицы, нос и покатый изрезанный морщинами лоб, его глаза навыкате и несоразмерные, словно вылепленные из пресного теста, уши, его выпирающая нижняя челюсть и клиновидная борода, никогда не знавшая ножниц, а потому весьма неопрятная.
Смотрел и сам кривился при этом Иоанн IѴ Васильевич.
Затем убирал зеркало с глаз долой, и думалось ему, что все обязаны видеть его совсем другим, таким, например, какими выглядят подвижники благочестия, описанные Ульпием Римлянином в его «Древностях церковной истории о телесных свойствах богоносных отцов».
Например, такими:
святой Дионисий Ареопагит: «Сед; с длинными волосами; с усами несколько длинными; с редкою бородою»;
святой Григорий Богослов: «Борода была не длинная, но довольно густая; плешив; волосами белокур; конец бороды представляется с тёмным отливом»;
святой Афанасий Александрийский: «Взлызист... борода не длинная, но широко покрывает щёки»;
святой Кирилл Иерусалимский: «Брови имел ровные и прямые; щёки, обросшие густою белокурою бородою, которая у подбородка разделена надвое».
И вот теперь все они — Отцы Церкви и преподобные, исповедники и мученики, юродивые Христа ради и равноапостольные князья — безмолвно наблюдали с образов молельного угла кельи за иноком Ионой (имя Ивана Грозного в монашеском постриге), и не было у них перед царем всея Руси никаких обязательств и тем более обременений.
А обычный чернец худой и многогрешный, уединившись в затворе и думая, что его никто не видит, вновь извлекал из тайника слюдяную пластину и рассматривал в ней свою парсуну, персону то бишь.
Нет, не находил в себе сил поклониться ей, как святым угодникам Божиим, не мог возлюбить самого себя как ближнего своего. Чего уж было требовать от тех, кто видел его перед собой каждый день и взирал на него с ужасом?
И тут приходило в голову грозному самодержцу суждение лукавое и тщеславное, что, скорее всего, лики аскетов и подвижников, проповедников и пустынников Древней Церкви тоже не были идеальны, но поскольку никто никогда их не видел в новые времена, веру в эту их безупречность подавали образы, написанные чьей‑то Боговдохновенной рукой по иконописному канону, установленному ещё в эпоху Вселенских соборов. И были это портреты души, а не изображения «телесных свойств», имеющих, как известно, многие изъяны и порчи в силу изначальной греховности природы человеческой.
Стало быть, рассуждал далее Иоанн Васильевич, бояться ему следовало не бояр и заговорщиков, не крымских татар и католической ереси, но времени, потому как оно пройдёт и не оставит о его персоне никакой мемории, никакого оттиска, по которому потомки будут судить о нём и которому будут поклоняться.
Государево повеление написать его парсуну согласно существующему изводу принято связывать с событиями 1567 года, когда Иван Грозный вёл переговоры о браке с английской королевой Елизаветой I и надеялся подарить избраннице свой портрет.
Брак тот не состоялся.
Но парсуна (портрет в иконописной манере, но без признаков святости — нимба и житийных эпизодов) была написана неизвестным изографом. Вид на ней царь вся Руси имел благолепный и немятежный, в искушение не вводящий и для глаза весьма приятный.
Следует заметить, что споры о датировке и стилистике этого изображения, выполненного на деревянном ковчежце яичной темперой, ведутся и по сей день.
По одной из версий, портрет Иоанна IѴ Васильевича стал переложением известного образа «Святой Иоанн Богослов в молчании», вошедшего в русский обиход как раз во второй половине XѴI века.
Иконописный канон Евангелиста, по словам Ульпия Римлянина, выглядел так: «Борода была не длинная, но довольно густая; плешив; волосами белокур; конец бороды представляется с тёмным отливом».
Отчасти созданный образ Ивана Грозного совпадает с этим описанием, особенно если учесть, что царь испытывал к Иоанну Богослову особое почтение и даже обладал посохом Святого Евангелиста, якобы подаренным ему в Ростовском Богоявленском Авраамиевом монастыре.
Изограф же, работавший над портретом самодержца, безусловно, знал об этом и умело адаптировал канонический сюжет — произнесение святым Иоанном про себя слов: «Многое и другое сотворил Иисус; но если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг» (Ин 21 : 25) с приложенным к закрытым устам указательным пальцем правой руки — к облику Иоанна Васильевича, тоже пребывающего в задумчивом и благообразном молчании.
Параллель кажется логичной, но не бесспорной, как и то обстоятельство, что в 1676 году парсуна была подарена царём Фёдором Алексеевичем датскому королю Кристиану Ѵ и оказалась в Королевской кунсткамере в Копенгагене (ныне Национальный музей Дании), где была атрибутирована как «голова старика, нарисованная в московском стиле».
Желание Иоанна Васильевича предстать перед английской королевой Елизаветой I (потомками том числе) в образе богослова и тайновидца вполне объяснимо, ведь именно в таком обличье он мог возлюбить самого себя как ближнего своего, ведь именно таким были обязаны видеть грозного царя его подопечные. Но не было и не могло быть у времени никаких обязательств перед Иоанном IѴ Васильевичем, как, впрочем, и у преподобных, исповедников и мучеников, что безмолвно смотрели с образов молельного угла кельи на «старика» Иону, которому к моменту написания его парсуны не было и 40 лет.
На илл.: Иоанн Богослов в молчании. XVI в. Из Покровского монастыря, Суздаль.
Печатается по: Гуреев М. Старик в молчании // Мир Музея. 2026. №3. С.17–18.
См. также: Гуреев М. Святые Русской Фиваиды // Мир Музея. 2024. №7. С.31–34.
Гуреев М. Silentium // Мир Музея. 2024. №3. С.2–5.
Гуреев М. Спас-Камень // Мир Музея. 2023. №12. С.2–5.
Гуреев М. «Бог рати он» // Мир Музея. 2025. №6. С.34–36.
Гуреев М. Pro memoria // Мир Музея. 2025. №5. С.2–4.
Гуреев М. Silentium // Мир Музея. 2024. №3. С.2–5.
Гуреев М. Спас-Камень // Мир Музея. 2023. №12. С.2–5.
Гуреев М. «Бог рати он» // Мир Музея. 2025. №6. С.34–36.
Гуреев М. Pro memoria // Мир Музея. 2025. №5. С.2–4.