Склонность русских литераторов к фантастическому, читай, сказочному мировидению была и остаётся родовой чертой отечественной литературы. Писать о том, чего нет наяву, но присуще воспалённому воображению сочинителя, — дело в России известное. Алексей Михайлович Ремизов оказался в числе таких сказочников, чьи сочинения и по сей день будоражат воображение читателя.
Максим Гуреев
А приключилась с Кротиком в детстве такая история.
Играл он однажды дома в игру, название которой и не знал толком, потому что была она, игра эта, какая‑то замысловатая, молчаливая, и название ей по этой причине никак не придумывалось. Так вот, после многих усилий забрался Кротик на комод с мраморной, напоминавшей кусок льда столешницей, поскользнулся на ней и, не помня себя совершенно, упал на пол.
Но не просто на кизиловый паркет он сверзился, а на чугунный калильный утюг, кем‑то сдуру на полу оставленный.
Переломал себе нос, разорвал нижнюю губу, прикусил язык, зашёлся в крике, посинев при этом, а кровь широкой рекой залила пикейное платьице, в которое его в пору младенчества наряжали, словно был он девочкой.
Хотя девочкой он никакой не был, но был он самым что ни на есть мальчиком!
Впоследствии об этом инциденте Кротик писал так: «Сквозь слёзы я видел моё алое платьице и злую острую железку и сидел на полу, не двигался с места, пока не хватились. И вот боль, которая закатила меня, которая меня измазала всего, липкая такая кровь, словно бы открыли мне глаза на мир, чтобы видеть, и открыли мне уши к миру, чтобы слышать. С этих пор я отчётливо помню себя, с этих пор я стал вглядываться и вслушиваться, складывая в памяти слова, дела и деяния».
С каждым годом событие это по мере того, как Кротик удалялся от него во времени всё более и более, постепенно обрастало новыми подробностями, неизвестными ранее удивительными эпизодами, потому как таковым является свойство памяти человеческой — превращать быль в небыль, а обыденную рутину в сказку.
Например, уже учась в гимназии, мальчик любил рассказывать своим товарищам, что упал он вовсе не с комода, но с высоченного платяного шкафа, в котором обитал говорящий Кот Котофеевич, что убился он насмерть, чем напугал до невозможности свою маменьку Марию Александровну, с коей проживал в доме на Земляном валу, но потом воскрес и стал жить‑поживать да добра наживать.
А товарищи‑гимназисты наперебой спрашивали Кротика:
— Не страшно ли тебе, братец, было там, за гробовой доской? — и затаивали дыхание при этом.
— Страшно, конечно, ещё как страшно, — отвечал мальчик, ничуть не жеманясь, а потом улыбался и резюмировал: — Вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец!
Так и есть, всегда должно сказочное происшествие быть пугающим, потому что если нет в нём ничего ужасающего, дикого, то нет и ничего таинственного в нём, умом непостижимого, сюрреалистического.
Вот, например, Кот Котофеевич, наблюдавший за происходящим сквозь приоткрытую дверцу шкафа, сокрушался:
— Говорил тебе, разбойнику, не кончится добром твоё баловство. Вместо того, чтобы у печки сидеть и меня поглаживать, полез чёрт знает куда, и у маменьки твоей от подобного сыновьего безобразия чуть удар не случился.
Затем, убедившись в том, что мальчик ожил, Кот Котофеевич уходил в своё убежище полностью от греха подальше, чтобы не попасть под горячую руку той же Марии Александровне, например.
— В самом деле кот говорящий был? — Казалось, что данному обстоятельству гимназисты удивлялись даже больше того, что их товарищ воскрес.
— Вот вам крест! — отвечал Кротик, а спустя годы даже свидетельствовал об этом письменно: «Был у меня приятель кот, такой кот‑воркота чудесный, белогорлистая шея, серый хвост, и очень усатый, а курлыкал и мурлыкал, вроде как разговаривал... а я ему, усатому, под его белым горлышком шейку почесывал».
Когда же наш герой вырос и по назначению доктора стал носить очки, то решил фиксировать в блокноте сказочные видения, которые посещали его безостановочно.
Например, вот одно из них: «Уж по двору дрёма бродила, собирала она наряд себе, расспрашивала, где кто спит, и рыбка‑соломинка, ни хвостика у ней, ни ребрышка, только одна спинка — огненная рыбка плыла у меня в глазах... О лебедях, о кораблях воздушных, о море, о морской царевне — какие это были странные сказки!»
Зная доподлинно, что в каждой сказке (будь она странная или даже страшная) добро побеждает зло, Кротик, став вольнослушателем естественного отделения математического факультета Московского Императорского университета, уверовал в то, что справедливость должна торжествовать и наяву, а не только в сказочных видениях.
Может быть, поэтому он увлёкся чтением марксистских брошюр, стал ходить на студенческие демонстрации и даже угодил в Таганскую тюрьму, где, как утверждал потом, «и началась моя литературная работа, исписал большую тетрадь, коротая молчаливые дни в безызвестности».
Всё это напоминало ему его молчаливую игру из детства, с которой‑то всё и началось.
Только на сей раз всё было наоборот — сначала шли благие мечтания и фантазии, удивительные эпизоды и занимательные подробности мерещились, а только потом наступали кровь и сломанный нос, вопли до посинения и разорванная губа.
То есть страшная (странная?) сказочка была рассказана литератором Алексеем Михайловичем Ремизовым (1877 – 1957), имевшим партийную кличку «Кротик» (из детства пришедшую), наоборот, словно бы наизнанку он её вывернул.
Хотя, как её ни рассказывай, как ни верти, всё равно она есть ложь, но в ней намёк обязательно наличествует, который добрым молодцам урок!
Невыученный, правда...
Играл он однажды дома в игру, название которой и не знал толком, потому что была она, игра эта, какая‑то замысловатая, молчаливая, и название ей по этой причине никак не придумывалось. Так вот, после многих усилий забрался Кротик на комод с мраморной, напоминавшей кусок льда столешницей, поскользнулся на ней и, не помня себя совершенно, упал на пол.
Но не просто на кизиловый паркет он сверзился, а на чугунный калильный утюг, кем‑то сдуру на полу оставленный.
Переломал себе нос, разорвал нижнюю губу, прикусил язык, зашёлся в крике, посинев при этом, а кровь широкой рекой залила пикейное платьице, в которое его в пору младенчества наряжали, словно был он девочкой.
Хотя девочкой он никакой не был, но был он самым что ни на есть мальчиком!
Впоследствии об этом инциденте Кротик писал так: «Сквозь слёзы я видел моё алое платьице и злую острую железку и сидел на полу, не двигался с места, пока не хватились. И вот боль, которая закатила меня, которая меня измазала всего, липкая такая кровь, словно бы открыли мне глаза на мир, чтобы видеть, и открыли мне уши к миру, чтобы слышать. С этих пор я отчётливо помню себя, с этих пор я стал вглядываться и вслушиваться, складывая в памяти слова, дела и деяния».
С каждым годом событие это по мере того, как Кротик удалялся от него во времени всё более и более, постепенно обрастало новыми подробностями, неизвестными ранее удивительными эпизодами, потому как таковым является свойство памяти человеческой — превращать быль в небыль, а обыденную рутину в сказку.
Например, уже учась в гимназии, мальчик любил рассказывать своим товарищам, что упал он вовсе не с комода, но с высоченного платяного шкафа, в котором обитал говорящий Кот Котофеевич, что убился он насмерть, чем напугал до невозможности свою маменьку Марию Александровну, с коей проживал в доме на Земляном валу, но потом воскрес и стал жить‑поживать да добра наживать.
А товарищи‑гимназисты наперебой спрашивали Кротика:
— Не страшно ли тебе, братец, было там, за гробовой доской? — и затаивали дыхание при этом.
— Страшно, конечно, ещё как страшно, — отвечал мальчик, ничуть не жеманясь, а потом улыбался и резюмировал: — Вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец!
Так и есть, всегда должно сказочное происшествие быть пугающим, потому что если нет в нём ничего ужасающего, дикого, то нет и ничего таинственного в нём, умом непостижимого, сюрреалистического.
Вот, например, Кот Котофеевич, наблюдавший за происходящим сквозь приоткрытую дверцу шкафа, сокрушался:
— Говорил тебе, разбойнику, не кончится добром твоё баловство. Вместо того, чтобы у печки сидеть и меня поглаживать, полез чёрт знает куда, и у маменьки твоей от подобного сыновьего безобразия чуть удар не случился.
Затем, убедившись в том, что мальчик ожил, Кот Котофеевич уходил в своё убежище полностью от греха подальше, чтобы не попасть под горячую руку той же Марии Александровне, например.
— В самом деле кот говорящий был? — Казалось, что данному обстоятельству гимназисты удивлялись даже больше того, что их товарищ воскрес.
— Вот вам крест! — отвечал Кротик, а спустя годы даже свидетельствовал об этом письменно: «Был у меня приятель кот, такой кот‑воркота чудесный, белогорлистая шея, серый хвост, и очень усатый, а курлыкал и мурлыкал, вроде как разговаривал... а я ему, усатому, под его белым горлышком шейку почесывал».
Когда же наш герой вырос и по назначению доктора стал носить очки, то решил фиксировать в блокноте сказочные видения, которые посещали его безостановочно.
Например, вот одно из них: «Уж по двору дрёма бродила, собирала она наряд себе, расспрашивала, где кто спит, и рыбка‑соломинка, ни хвостика у ней, ни ребрышка, только одна спинка — огненная рыбка плыла у меня в глазах... О лебедях, о кораблях воздушных, о море, о морской царевне — какие это были странные сказки!»
Зная доподлинно, что в каждой сказке (будь она странная или даже страшная) добро побеждает зло, Кротик, став вольнослушателем естественного отделения математического факультета Московского Императорского университета, уверовал в то, что справедливость должна торжествовать и наяву, а не только в сказочных видениях.
Может быть, поэтому он увлёкся чтением марксистских брошюр, стал ходить на студенческие демонстрации и даже угодил в Таганскую тюрьму, где, как утверждал потом, «и началась моя литературная работа, исписал большую тетрадь, коротая молчаливые дни в безызвестности».
Всё это напоминало ему его молчаливую игру из детства, с которой‑то всё и началось.
Только на сей раз всё было наоборот — сначала шли благие мечтания и фантазии, удивительные эпизоды и занимательные подробности мерещились, а только потом наступали кровь и сломанный нос, вопли до посинения и разорванная губа.
То есть страшная (странная?) сказочка была рассказана литератором Алексеем Михайловичем Ремизовым (1877 – 1957), имевшим партийную кличку «Кротик» (из детства пришедшую), наоборот, словно бы наизнанку он её вывернул.
Хотя, как её ни рассказывай, как ни верти, всё равно она есть ложь, но в ней намёк обязательно наличествует, который добрым молодцам урок!
Невыученный, правда...
На фото: А.М. Ремизов. Фото нач. 1920‑х гг.
Печатается по: Гуреев М. Сказочка // Мир Музея. 2026. №6. С.37–38.
См. также: Узнавание отца. Публикация Максима Гуреева // Мир Музея. 2023. №11. С.20–21.
Гуреев М. «В деревне Бог живёт не по углам...» // Мир Музея. 2023. №2. С.2–4.
Сергазина К. Морской чёрт, найденный в Коктебеле // Мир Музея. 2023. №3. С.30–33.
Гуреев М. Балаклавская идиллия Куприна // Мир Музея. 2025. №3. С.24–26.
Плетникова Л. Князь Мышкин русской поэзии // Мир Музея. 2022. №10. С.33–34.
Плетникова Л. На краешке огромного блюдца... // Мир Музея. 2022. №10. С.35–36.
Гуреев М. Кровать Островского // Мир Музея. 2023. № 4. С.25–27.
Гуреев М. «В деревне Бог живёт не по углам...» // Мир Музея. 2023. №2. С.2–4.
Сергазина К. Морской чёрт, найденный в Коктебеле // Мир Музея. 2023. №3. С.30–33.
Гуреев М. Балаклавская идиллия Куприна // Мир Музея. 2025. №3. С.24–26.
Плетникова Л. Князь Мышкин русской поэзии // Мир Музея. 2022. №10. С.33–34.
Плетникова Л. На краешке огромного блюдца... // Мир Музея. 2022. №10. С.35–36.
Гуреев М. Кровать Островского // Мир Музея. 2023. № 4. С.25–27.