Склонность русских литераторов к фантастическому, читай, сказочному мировидению была и остаётся родовой чертой отечественной литературы. Писать о том, чего нет наяву, но присуще воспалённому воображению сочинителя, — дело в России известное. Алексей Михайлович Ремизов оказался в числе таких сказочников, чьи сочинения и по сей день будоражат воображение читателя.
Максим Гуреев
А приключилась с Кротиком в детстве такая история. Играл он однажды дома в игру, название которой и не знал толком, потому что была она, игра эта, какая‑то замысловатая, молчаливая, и название ей по этой причине никак не придумывалось. Так вот, после многих усилий забрался Кротик на комод с мраморной, напоминавшей кусок льда столешницей, поскользнулся на ней и, не помня себя совершенно, упал на пол.
Но не просто на кизиловый паркет он сверзился, ана чугунный калильный утюг, кем‑то сдуру на полу оставленный.
Переломал себе нос, разорвал нижнюю губу, прикусил язык, зашёлся в крике, посинев при этом, а кровь широкой рекой залила пикейное платьице, в которое его в пору младенчества наряжали, словно был он девочкой.
Хотя девочкой он никакой не был, но был он самым что ни на есть мальчиком! Впоследствии об этом инциденте Кротик писал так: «Сквозь слёзы я видел моё алое платьице и злую острую железку и сидел на полу, не двигался с места, пока не хватились. И вот боль, которая закатила меня, которая меня измазала всего, липкая такая кровь, словно бы открыли мне глаза на мир, чтобы видеть, и открыли мне уши к миру, чтобы слышать. С этих пор я отчётливо помню себя, с этих пор я стал вглядываться и вслушиваться, складывая в памяти слова, дела и деяния».
С каждым годом событие это по мере того, как Кротик удалялся от него во времени всё более и более, постепенно обрастало новыми подробностями, неизвестными ранее удивительными эпизодами, потому как таковым является свойство памяти человеческой — превращать быль в небыль, а обыденную рутину в сказку.
Например, уже учась вгимназии, мальчик любил рассказывать своим товарищам, что упал он вовсе не скомода, но свысоченного платяного шкафа, в котором обитал говорящий Кот Котофеевич, что убился он насмерть, чем напугал до невозможности свою маменьку Марию Александровну, с коей проживал в доме на Земляном валу, но потом воскрес и стал жить‑поживать да добра наживать.
А товарищи‑гимназисты наперебой спрашивали Кротика: — Не страшно ли тебе, братец, было там, за гробовой доской? — и затаивали дыхание при этом.
— Страшно, конечно, ещё как страшно, — отвечал мальчик, ничуть не жеманясь, а потом улыбался и резюмировал: — Вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец!
Так и есть, всегда должно сказочное происшествие быть пугающим, потому что если нет в нём ничего ужасающего, дикого, то нет и ничего таинственного в нём, умом непостижимого, сюрреалистического.
Вот, например, Кот Котофеевич, наблюдавший за происходящим сквозь приоткрытую дверцу шкафа, сокрушался:
— Говорил тебе, разбойнику, не кончится добром твоё баловство. Вместо того, чтобы у печки сидеть и меня поглаживать, полез чёрт знает куда, и у маменьки твоей от подобного сыновьего безобразия чуть удар не случился.
Затем, убедившись в том, что мальчик ожил, Кот Котофеевич уходил в своё убежище полностью от греха подальше, чтобы не попасть под горячую руку той же Марии Александровне, например.
— В самом деле кот говорящий был? — Казалось, что данному обстоятельству гимназисты удивлялись даже больше того, что их товарищ воскрес.
— Вот вам крест! — отвечал Кротик, а спустя годы даже свидетельствовал об этом письменно: «Был у меня приятель кот, такой кот‑воркота чудесный, белогорлистая шея, серый хвост, и очень усатый, а курлыкал и мурлыкал, вроде как разговаривал... а я ему, усатому, под его белым горлышком шейку почесывал».
Когда же наш герой вырос и по назначению доктора стал носить очки, то решил фиксировать в блокноте сказочные видения, которые посещали его безостановочно.
Например, вот одно из них: «Уж по двору дрёма бродила, собирала она наряд себе, расспрашивала, где кто спит, и рыбка‑соломинка, ни хвостика у ней, ни ребрышка, только одна спинка — огненная рыбка плыла у меня в глазах... О лебедях, о кораблях воздушных, о море, о морской царевне — какие это были странные сказки!»
Зная доподлинно, что в каждой сказке (будь она странная или даже страшная) добро побеждает зло, Кротик, став вольнослушателем естественного отделения математического факультета Московского Императорского университета, уверовал в то, что справедливость должна торжествовать и наяву, а не только в сказочных видениях.
Может быть, поэтому он увлёкся чтением марксистских брошюр, стал ходить на студенческие демонстрации и даже угодил в Таганскую тюрьму, где, как утверждал потом, «и началась моя литературная работа, исписал большую тетрадь, коротая молчаливые дни в безызвестности».
Всё это напоминало ему его молчаливую игру из детства, с которой‑то всё и началось.
Только на сей раз всё было наоборот — сначала шли благие мечтания и фантазии, удивительные эпизоды и занимательные подробности мерещились, а только потом наступали кровь и сломанный нос, вопли до посинения и разорванная губа.
То есть страшная (странная?) сказочка была рассказана литератором Алексеем Михайловичем Ремизовым (1877 – 1957), имевшим партийную кличку «Кротик» (из детства пришедшую), наоборот, словно бы наизнанку он её вывернул.
Хотя, как её ни рассказывай, как ни верти, всё равно она есть ложь, но в ней намёк обязательно наличествует, который добрым молодцам урок! Невыученный, правда...
На фото: А.М. Ремизов. Фото нач. 1920‑х гг.
Печатается по:ГуреевМ. Сказочка // Мир Музея. 2026. №6. С.37–38.