Довести собственную жизнь до абсурда — дело нехитрое. И примеров тому несть числа, особенно когда абсурд путают с глупостью, а парадокс с идиотизмом. Абсурдизм Даниила Ивановича Ювачёва, более известного как Даниил Хармс, это не просто стиль и mode de vie (образ жизни — фр.), это повседневный интеллектуальный труд, упражнение, повторенное сотни и даже тысячи раз. А ведь именно так в детстве и бывает, когда затверженная рифма или неведомо откуда пришедшее в голову сочетание букв несут в себе куда больше жизни и мудрости, нежели иное, сводящее с ума многотомье.
Максим Гуреев
Даня Ювачёв сидит на дереве, которое растёт во дворе гимназии Петришуле, и что‑то записывает в блокнот. Причём делает это сосредоточенно, с видом крайне серьёзным.
Что именно он фиксирует на бумаге, сказать трудно. Может быть, неожиданно родившиеся рифмы, или он вспоминает молитвы, которых в годы оны знал великое множество, правда, потом забыл. Но не всё, не всё, конечно!
А под деревом меж тем собираются гимназисты. Они размахивают руками, кричат, чтобы Ювачёв слезал, крутят пальцем у виска, мол, ты там совсем сдурел, что ли, но Даня не обращает на них никакого внимания и только поплевывает вниз. В том смысле, что он полностью их игнорирует. Но вдруг происходит казус. Пытаясь размять онемевшие от долгого нахождения на ветке ягодицы, Даня делает неловкое движение, падает вниз и разбивается вдребезги. Но это его нисколько не беспокоит, он точно знает, что все воскреснут, и он в том числе, ведь об этом ему сказал папа... В один из дней лета 1930 года из окна четвёртого этажа жилого дома в Ленинграде выпала и убилась насмерть пожилая гражданка по фамилии то ли Пробкина, то ли Скалкина.
В это же время в доме напротив на третьем в этаже в своей комнате за столом сидел Даниил Иванович то ли Хармс, то ли Чармс и писал рассказ: «Я иду в лесок. Вот кустики можжевельника. За ними меня никто не увидит. Я направляюсь туда. По земле ползёт большая зелёная гусеница. Я опускаюсь на колени и трогаю её пальцем. Она сильно и жилисто складывается несколько раз в одну и в другую сторону. Я оглядываюсь. Никто меня не видит. Лёгкий трепет бежит по моей спине. Я низко склоняю голову и негромко говорю:
— Во имя Отца и Сына, и Святого Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь. На этом я временно заканчиваю свою рукопись, считая, что она и так уже достаточно затянулась». Потом Даниил Иванович то ли Хармс, то ли Гармониус откладывал рукопись в сторону, поднимался из‑за стола и подходил к окну. Его внимание, разумеется, привлекала толпа зевак, что уже собралась на месте происшествия. Люди, как это водится в таких случаях, бессмысленно галдели и размахивали руками.
Какое‑то время Даниил Иванович то ли Хармс, то ли Чародей стоял совершенно неподвижно, словно памятник, и немигающим взором смотрел на бездыханное тело гражданки то ли Пробкиной, то ли Ручкиной, которая вдруг начинала шевелиться, открывать рот, а затем вставала и на глазах у обомлевшей толпы, хромая, уходила домой.
«Значит, папа был прав», — думалось Даниилу Ивановичу то ли Хармсу, то ли Шардаму, и он возвращался к столу и вновь принимался за работу.
«Довольно праздности и безделья! Каждый день раскрывай эту тетрадку и вписывай сюда не менее полстраницы. Если нечего записать, то запиши хотя бы, по совету Гоголя, что сегодня ничего не пишется. Пиши всегда с интересом и смотри на писание как на праздник», — этому сына учил его отец, Иван Павлович Ювачёв, соединяя безымянный палец с указательным правой руки, а остальные при этом смыкая полукружием, в том смысле, что начинал он благовестие и совершал призыв ко вниманию:
— Перестань лениться, Даня! Работай, потому что сказано у преподобного Феодора Студита: «Никогда не оставайся без дела, слоняясь туда и сюда, и не губи себя попусту».
После того как Чародею привелось стать свидетелем воскрешения из мёртвых старухи то ли Пробкиной, то ли Тарелкиной, разумеется, испытал он изрядное перевозбуждение и озноб, вероятно, у него даже поднялась температура тела, и тогда он сложил пальцы домиком у носа, издавая при этом такой звук, словно откашливается, затем наклонился вперёд и начал быстро притоптывать правой ногой, всё более и более набирая ритм. Отбивал чечётку, стараясь этаким образом попасть в такт своим словам, что разбрасывал он как горох, как камешки. Подобным диковинным образом вырабатывал Чародей вещество своего текста, шёл не от сюжета, а от звучащего в голове ритма, от настойчиво повторявшихся букв и слов, упорно теснивших друг друга.
Входил в раж: — А вы знаете, что У? А вы знаете, что ПА? А вы знаете, что ПЫ? Что у папы моего Было сорок сыновей? Было сорок здоровенных — И не двадцать, И не тридцать, — Ровно сорок сыновей! — Ну! Ну! Ну! Ну! Врёшь! Врёшь! Врёшь! Врёшь! Ещё двадцать, Ещё тридцать, Ну ещё туда‑сюда, А уж сорок, Ровно сорок, — Это просто ерунда! Ничего себе ерунда!
Тут не до ерунды, право! Даниил Иванович Ювачёв в изнеможении падал на кровать, содрогаясь от конвульсий и тяжело дыша. В такие минуты у него перехватывало дыхание, и ему казалось, что он уже умер, что душа его отлетела и наблюдает за его страшным и грозным телом (с повышенной температурой) со стороны. Например, за таким телом, которое выступало перед слушателями в ДК «Красный путиловец» или в клубе Госпароходства, в собраниях Ленинградского отделения Всероссийского союза поэтов или в Тургеневской библиотеке.
«Товарищи, имейте в виду, что я ни в конюшнях, ни в бардаках не выступаю, — провозглашало тело густым басом великого архидиакона Константина Васильевича Розова. — Повторяю, я в конюшнях и публичных домах не читаю». После этих слов, как правило, приключался скандал, затем начиналась свирепая драка, ну, и вызов милиции следовал незамедлительно.
— Что ты там делаешь, Даня? — насторожённо звучал из‑за стенки голос отца. — Ничего, папа, я умер. — Помяни, Господи Боже наш, новопреставленнаго раба Твоего Даниила, яко Благ и Человеколюбец! — затягивал Иван Павлович старательно.
Потом Даниил Иванович Ювачёв оживал, конечно, и ему вспоминалось, как тогда, в гимназическом детстве, он открывал глаза и видел перед собой испуганные лица одноклассников, из которых вырастало дерево, с коего он и упал на землю.
— Живой, живой! — кричали гимназисты — Вставай скорее, Данька, пошли гулять! — Пошли! — вскрикивал уже Даниил Иванович то ли Хармс, то ли Иван Топорышкин и, приплясывая, затягивал считалочку, которая среди детей города на Неве пользовалась особой популярностью:
Шёл по улице отряд — сорок мальчиков подряд: раз, два, три, четыре и четырежды четыре, и четыре на четыре, и ещё потом четыре... и ещё потом четыре... и ещё потом четыре...
На фото: Даня Ювачёв. Фото ок.1913г.
Печатается по: ГуреевМ. Считалочка // Мир Музея. 2025. №12. С.6–7.