«Пошли слухи ещё более потрясающие: стали говорить, что г‑н Щедрин разрублен пополам... на две особые половинки... Потом пронесся ещё один потрясающий слух, что в обеих половинках г‑на Щедрина пробудилось чувство литературного достоинства» — замечал не без свойственного ему сарказма писатель Достоевский. Вот уж воистину мистериальное событие, пройти мимо которого сочинитель «Идиота» никак не мог. Салтыков и Щедрин, Щедрин и Салтыков — един в двух лицах. В Спас‑Углу и Петербурге, в Твери и Рязани подвизался Михаил Евграфович с чувством собственного достоинства. И меж тем не только литературного. Фёдору Михайловичу было ли этого не знать...
Максим Гуреев, фото автора
«Печально существование, в котором жизненный процесс равносилен непрерывающейся невзгоде, но ещё печальнее жизнь, в которой сами живущие как бы не принимают никакого участия. С больною душой, с тоскующим сердцем, с неокрепшим организмом, человек всецело погружается в призрачный мир им самим созданных фантасмагорий, а жизнь проходит мимо, не прикасаясь к нему ни одной из своих реальных услад».
Только написал эти слова в своём романе «Пошехонская старина. Житие Никанора Затрапезного, пошехонского дворянина», как тут же доложили Михаилу Евграфовичу, что 7 августа сего (1887‑го) года в его имение Спас‑Угол прилетел ангел.
Сошёл, так сказать, с небес прямо на луг недалеко от Спасо‑Преображенской церкви.
Поверить в то, что в Богом забытую пошехонскую местность, расположенную на углу трёх губерний — Московской, Тверской и Ярославской, — пожаловал ангел Господень, было весьма затруднительно. Но с другой стороны, поскольку Михаил Евграфомич серьёзно был болен о эту пору, страдал от порока сердца и хронического бронхита, ревматической хореи Гентингтона и, как следствие, панических атак, а также находился по сути в предынсультном состоянии, то мистериальные видения посещали его довольно часто и вызывали у больного живейший интерес.
В сказке «Приключение с Крамольниковым», написанной Михаилом Евграфовичем в 1886 году, есть такие строки: «Он верил в чудеса и ждал их. Воспитанный на лоне волшебств, он незаметно для самого себя подчинился действию волшебства и признал его решающим фактором пошехонской жизни. В какую сторону направит волшебство своё действие? ...волшебство не замедлило вступить в свои права. Но не то благотворное волшебство, о котором он мечтал, а заурядное, жестокое пошехонское волшебство».
По сути, эти слова были сказаны автором о самом себе...
— Ну и как же выглядел этот ангел? — вопросил писатель со свойственной ему строгостью.
— Борода и волосы его развевались по ветру, а вместо крыльев наличествовал у него воздушный шар, также именуемый аэростатом, — прозвучало в ответ.
Михаил Евграфович нахмурился, собравшись было устроить выволочку сообщившему ему столь нелепую новость слуге, но вдруг рассмеялся. Он понял, что речь идёт о Дмитрии Ивановиче Менделееве, который с целью изучения солнечного затмения давно предполагал подняться на воздушном шаре, чтобы таким образом быть ближе к светилу и рассмотреть данное астрономическое явление как можно лучше.
И это уже потом выяснилось, что великий химик, взлетев рано утром 7 августа в Клину, лишь к вечеру того же дня сумел приземлиться в Спас‑Углу, а поскольку погода выдалась ненастная — дождь и низкая облачность, — то пронаблюдать солнечное затмение и запечатлеть его на фотографический аппарат ему, увы, не удалось.
Воистину «пошехонское волшебство», по словам Михаила Евграфовича, оказалось жестоким, вступив в свои права незамедлительно, как только Дмитрий Иванович, пройдя колокольню Благовещенской церкви, что находилась в селе Станки, взял курс на Спас‑Угол.
Не предполагал великий учёный, что судьба забросит его в то место, где в январе 1826 года на свет Божий появился писатель, журналист и государственный деятель Михаил Евграфович Салтыков‑Щедрин, где провёл первые 10 лет жизни своей; не читал, скорее всего, Менделеев и слов Салтыкова об этой окрестности: «Местность, в которой я родился и в которой протекло моё детство, даже в захолустной пошехонской стороне считалась захолустьем. Как будто она самой природой предназначена была для мистерий крепостного права. Совсем где‑то в углу, среди болот и лесов, вследствие чего жители её, по‑простонародному, назывались „заугольниками“ и „лягушатниками“».
Так вот, именно эти «заугольники» и «лягушатники», «полинялые личности», иначе говоря, и приняли Дмитрия Ивановича за ангела, сошедшего с низких, пасмурных небес.
А какие тут, на Углу, могли быть другие небеса?
Только такие, видимые Мишей Салтыковым из окна детской комнаты с низкими потолком, где было «поставлено четыре‑пять детских кроватей, а на полу, на войлоках, спали няньки. Само собой разумеется, не было недостатка ни в клопах, ни в тараканах, ни в блохах. Эти насекомые были как бы домашними друзьями».
Вот, стало быть, куда угодил учёный и воздухоплаватель!
— Телеграфируйте, что непременно следует напоить ангела чаем с яблочным вареньем! — скомандовал, перестав смеяться, Михаил Евграфович.
— Будет сделано!
И тут же вспомнилось писателю, как он в последний раз посетил своё родовое имение в 1874 году, когда хоронил мать. Земле Ольга Михайловна была предана в Георгиевском приделе Благовещенской церкви в Станках, расположенной в 10 верстах на юго‑запад от Спас‑Угла.
Гроб всё это расстояние тогда несли на руках, и мыслилось Михаилу Евграфовичу, что теперь весь этот им самим созданный призрачный мир фантасмагорий, всё это Салтыковское Пошехонье отныне и безраздельно принадлежит его матушке. Оно, впрочем, и раньше ей принадлежало, но теперь она владеет им с небес. А его тут теперь как бы и нет — был да вышел весь. Как его Крамольников, который «однажды утром, проснувшись... совершенно явственно ощутил, что его нет. Ещё вчера он сознавал себя сущим; сегодня вчерашнее бытие каким‑то волшебством превратилось в небытие».
Только написал эти слова для своей сказки Михаил Евграфович, как тут же доложили писателю, что к нему прибыла делегация студентов и просит о встрече.
Хоть и чувствовал себя дурно, но ответил согласием и вышел к нежданным гостям. По воспоминаниям Зинаиды Афанасьевны Венгеровой (1867–1947), «он глядел на нас расширенными от болезни, большими, светлыми, прозрачными глазами. В них было тяжкое страдание и глубокая тоска».
Студенты смутились. Только один из них не растерялся, подошёл к писателю и крепко пожал ему руку.
— Что вы делаете! Нельзя же так сильно! Мне больно! — вскричал Михаил Евграфович.
Студент, которого звали Александром Ильичом Ульяновым, растерялся, покраснел и принялся бормотать извинения.
Когда же посетители ушли, Салтыков вдруг спохватился:
— Эх, забыл напоить студентов чаем с малиновым вареньем. Или с яблочным?
Никак не мог вспомнить, какое именно ему прислали намедни из Спас‑Угла.
Московская область, село Спас‑Угол.
Только написал эти слова в своём романе «Пошехонская старина. Житие Никанора Затрапезного, пошехонского дворянина», как тут же доложили Михаилу Евграфовичу, что 7 августа сего (1887‑го) года в его имение Спас‑Угол прилетел ангел.
Сошёл, так сказать, с небес прямо на луг недалеко от Спасо‑Преображенской церкви.
Поверить в то, что в Богом забытую пошехонскую местность, расположенную на углу трёх губерний — Московской, Тверской и Ярославской, — пожаловал ангел Господень, было весьма затруднительно. Но с другой стороны, поскольку Михаил Евграфомич серьёзно был болен о эту пору, страдал от порока сердца и хронического бронхита, ревматической хореи Гентингтона и, как следствие, панических атак, а также находился по сути в предынсультном состоянии, то мистериальные видения посещали его довольно часто и вызывали у больного живейший интерес.
В сказке «Приключение с Крамольниковым», написанной Михаилом Евграфовичем в 1886 году, есть такие строки: «Он верил в чудеса и ждал их. Воспитанный на лоне волшебств, он незаметно для самого себя подчинился действию волшебства и признал его решающим фактором пошехонской жизни. В какую сторону направит волшебство своё действие? ...волшебство не замедлило вступить в свои права. Но не то благотворное волшебство, о котором он мечтал, а заурядное, жестокое пошехонское волшебство».
По сути, эти слова были сказаны автором о самом себе...
— Ну и как же выглядел этот ангел? — вопросил писатель со свойственной ему строгостью.
— Борода и волосы его развевались по ветру, а вместо крыльев наличествовал у него воздушный шар, также именуемый аэростатом, — прозвучало в ответ.
Михаил Евграфович нахмурился, собравшись было устроить выволочку сообщившему ему столь нелепую новость слуге, но вдруг рассмеялся. Он понял, что речь идёт о Дмитрии Ивановиче Менделееве, который с целью изучения солнечного затмения давно предполагал подняться на воздушном шаре, чтобы таким образом быть ближе к светилу и рассмотреть данное астрономическое явление как можно лучше.
И это уже потом выяснилось, что великий химик, взлетев рано утром 7 августа в Клину, лишь к вечеру того же дня сумел приземлиться в Спас‑Углу, а поскольку погода выдалась ненастная — дождь и низкая облачность, — то пронаблюдать солнечное затмение и запечатлеть его на фотографический аппарат ему, увы, не удалось.
Воистину «пошехонское волшебство», по словам Михаила Евграфовича, оказалось жестоким, вступив в свои права незамедлительно, как только Дмитрий Иванович, пройдя колокольню Благовещенской церкви, что находилась в селе Станки, взял курс на Спас‑Угол.
Не предполагал великий учёный, что судьба забросит его в то место, где в январе 1826 года на свет Божий появился писатель, журналист и государственный деятель Михаил Евграфович Салтыков‑Щедрин, где провёл первые 10 лет жизни своей; не читал, скорее всего, Менделеев и слов Салтыкова об этой окрестности: «Местность, в которой я родился и в которой протекло моё детство, даже в захолустной пошехонской стороне считалась захолустьем. Как будто она самой природой предназначена была для мистерий крепостного права. Совсем где‑то в углу, среди болот и лесов, вследствие чего жители её, по‑простонародному, назывались „заугольниками“ и „лягушатниками“».
Так вот, именно эти «заугольники» и «лягушатники», «полинялые личности», иначе говоря, и приняли Дмитрия Ивановича за ангела, сошедшего с низких, пасмурных небес.
А какие тут, на Углу, могли быть другие небеса?
Только такие, видимые Мишей Салтыковым из окна детской комнаты с низкими потолком, где было «поставлено четыре‑пять детских кроватей, а на полу, на войлоках, спали няньки. Само собой разумеется, не было недостатка ни в клопах, ни в тараканах, ни в блохах. Эти насекомые были как бы домашними друзьями».
Вот, стало быть, куда угодил учёный и воздухоплаватель!
— Телеграфируйте, что непременно следует напоить ангела чаем с яблочным вареньем! — скомандовал, перестав смеяться, Михаил Евграфович.
— Будет сделано!
И тут же вспомнилось писателю, как он в последний раз посетил своё родовое имение в 1874 году, когда хоронил мать. Земле Ольга Михайловна была предана в Георгиевском приделе Благовещенской церкви в Станках, расположенной в 10 верстах на юго‑запад от Спас‑Угла.
Гроб всё это расстояние тогда несли на руках, и мыслилось Михаилу Евграфовичу, что теперь весь этот им самим созданный призрачный мир фантасмагорий, всё это Салтыковское Пошехонье отныне и безраздельно принадлежит его матушке. Оно, впрочем, и раньше ей принадлежало, но теперь она владеет им с небес. А его тут теперь как бы и нет — был да вышел весь. Как его Крамольников, который «однажды утром, проснувшись... совершенно явственно ощутил, что его нет. Ещё вчера он сознавал себя сущим; сегодня вчерашнее бытие каким‑то волшебством превратилось в небытие».
Только написал эти слова для своей сказки Михаил Евграфович, как тут же доложили писателю, что к нему прибыла делегация студентов и просит о встрече.
Хоть и чувствовал себя дурно, но ответил согласием и вышел к нежданным гостям. По воспоминаниям Зинаиды Афанасьевны Венгеровой (1867–1947), «он глядел на нас расширенными от болезни, большими, светлыми, прозрачными глазами. В них было тяжкое страдание и глубокая тоска».
Студенты смутились. Только один из них не растерялся, подошёл к писателю и крепко пожал ему руку.
— Что вы делаете! Нельзя же так сильно! Мне больно! — вскричал Михаил Евграфович.
Студент, которого звали Александром Ильичом Ульяновым, растерялся, покраснел и принялся бормотать извинения.
Когда же посетители ушли, Салтыков вдруг спохватился:
— Эх, забыл напоить студентов чаем с малиновым вареньем. Или с яблочным?
Никак не мог вспомнить, какое именно ему прислали намедни из Спас‑Угла.
Московская область, село Спас‑Угол.
Печатается по: Гуреев М. Пошехонская мистерия // Мир Музея. 2026. №1. С.8–10.
См. также: Гуреев М. О перемене участи // Мир Музея. 2025. №4. С.29–31.
Гуреев М. Pro memoria // Мир Музея. 2025. №5. С.2–4.
Гуреев М. «Бог рати он» // Мир Музея. 2025. №6. С.34–36.
Гуреев М. «В деревне Бог живёт не по углам...» // Мир Музея. 2023. № 2. С.2–4.
Гуреев М. Pro memoria // Мир Музея. 2025. №5. С.2–4.
Гуреев М. «Бог рати он» // Мир Музея. 2025. №6. С.34–36.
Гуреев М. «В деревне Бог живёт не по углам...» // Мир Музея. 2023. № 2. С.2–4.
На фото: Бюст М.Е. Салтыкова‑Щедрина в селе Спас‑Угол.