Мы публикуем два небольших фрагмента диссертации Юрия Петровича Пищулина (1936–2014), подготовленной в конце 1960‑х годов на кафедре истории русской литературы под руководством профессора Николая Ивановича Соколова (1915–2000) и успешно защищённой в Ленинградском государственном университете имени А.А. Жданова (совр. СПбГУ) в 1970 году. Диссертация целиком посвящена творчеству Михаила Евграфовича Салтыкова‑Щедрина (1826–1889).
Обращая внимание на текст этой диссертации, мы хотим не только почтить память главного редактора нашего журнала, но и заинтересовать читателей судьбами героев Щедрина и его современников, особенностью его стиля, острого языка, меткости высказываний, а также привлечь внимание коллег к корпусу источников, доступных для исследования творчества писателя.
Обращая внимание на текст этой диссертации, мы хотим не только почтить память главного редактора нашего журнала, но и заинтересовать читателей судьбами героев Щедрина и его современников, особенностью его стиля, острого языка, меткости высказываний, а также привлечь внимание коллег к корпусу источников, доступных для исследования творчества писателя.
Юрий Пищулин
Осмысление драматических и даже трагических моментов соприкосновения демократической интеллигенции с народом должно было стать содержанием рассказа «Паршивый», рассказа о сосланном революционном вожде. Причём нельзя не обратить внимания, что оформление этого замысла хронологически связано с «Непочтительным Коронатом». Рассказ о Коронате был отправлен в Петербург 10 ноября 1875 года, а 20 ноября в письме к П.В. Анненкову Щедрин подробно излагает сюжет будущего рассказа о «Чернышевском или Петрашевском».
Письмо Щедрина Анненкову представляет исключительный интерес <...>. Процитируем сначала первую его часть: «В виде эпизода хочу написать рассказ „Паршивый“. Чернышевский или Петрашевский — всё равно. Сидит в мурье, среди снегов, а мимо него примирённые декабристы и петрашевцы проезжают на родину и насвистывают: „Боже, царя храни“ вроде того, как Бабурин пел. И все ему говорят:
„Стыдно, сударь! У нас царь такой добрый — а вы что!“ Вопрос: проклял ли жизнь этот человек или остался он равнодушен ко всем надругательствам, и всё в нём старая работа, ещё давно до ссылки начатая, продолжается? Я склоняюсь к последнему мнению».
Письмо Анненкову, как видим, свидетельствовало о том, что уже в эпоху создания «Благонамеренных речей» Щедрину мыслилась не только первоначальная стадия разрыва с дворянско‑буржуазным обществом («Непочтительный Коронат»), но и иные, более высокие и зрелые формы такого разрыва: в рассказе «Паршивый» героем должен был стать революционный вождь, находящийся в изгнании, в ссылке, но неуклонно продолжающий свою работу. Причём первоначально этот образ представлялся писателю весьма обобщённым («Чернышевский или Петрашевский, всё равно»).
Щедрин считал полезным представить типологические трагические моменты деятельности революционера, безотносительно к конкретной исторической социально‑политической ситуации, в которой последний действует. Однако почему же такой рассказ не был написан? Только ли цензурные препятствия, как это принято считать, в том повинны?
Думается, что «тиски цензуры» могут объяснить лишь часть проблемы. Для объяснения другой её части целесообразно обратиться к другой части цитированного выше письма к Анненкову.
Заканчивая изложение своего замысла рассказа «Паршивый», Щедрин замечает: «Но довольно об этом; надоел я вам. В России ловчее было бы писать: некоторые пособия нужны, а здесь их нет». Это очень существенное замечание. Желание отозваться на новый подъём общественного движения, размышления об образе революционного деятеля тесно связаны у Щедрина с необходимостью быть в России, самому непосредственно наблюдать происходящее. Последующие письма Щедрина показывают, что он не может удовлетвориться слишком обобщённым образом революционера. Для воплощения замысла произведения, которое, по мысли Щедрина, должно было стать его ответом на нараставший подъём общественного движения, писателю нужна была осведомлённость, нужно было конкретное изучение социально‑политической обстановки, то есть нужно было быть в России.
С этими размышлениями Салтыкова связан глубокий его интерес к роману Тургенева о народническом движении. Писатель всё время стремится узнать у Тургенева какие‑либо подробности об этой работе. Ему важно понять, как большой художник, давно не живущий в России, преодолевает трудности подобной темы. При этом письма Салтыкова о тургеневском романе поразительно напоминают (даже текстуально) его размышления о рассказе «Паршивый» и вообще о теме революционного действия. Интересные письма Щедрина по этому поводу адресованы одному из самых близких ему в идейно‑творческом плане людей — Некрасову. «Я спрашивал у Тургенева, стороной, — пишет Салтыков поэту 3 мая 1876 года, — насчёт сюжета его романа, но ничего определённого не выяснил себе. Знаю, что действие происходит пять лет тому назад, что героинями являются две женщины из высшего круга, либеральничающие вроде Философовой, героями — тоже два лица из молодого поколения. Одно, как говорил Тургенев, удалось, а с другим — неудача, не выходит. Вообще, по словам самого Тургенева, будет заметно, что он давно в России не живёт».
Проблематика будущего тургеневского романа и размышлений над трудностями, связанными с его созданием, подтвердили обоснованность собственных опасений Салтыкова относительно длительного отсутствия из России. В то же время беседы с Тургеневым помогли Щедрину точнее сформулировать и тщательнее отграничить свои замыслы. Интересно, что подъём общественного движения привёл в творческом сознании Щедрина не только к замыслу «эпизода» «Паршивый», но и показал возможность и даже необходимость создания таких ёмких эпических форм, как роман.
«В романе его (то есть Тургенева), — писал Салтыков Некрасову 11 мая 1876 года, — героем является консерватор, который силою вещей делается демократом. Не помню, рассказывал ли вам я сюжет тоже романа, который с давнего времени тревожит меня. Тоже Дон‑Кихот консерватизма, который идёт со своей проповедью, сначала обращается к той среде, которая, по природе, должна быть консервативною, — там его признают за ренегата уже по тому одному, что он выходит из какого‑то принципа и логически идёт по этому пути; потом обращается к народу — там просто не понимают его; наконец, обращается к молодому поколению, там смотрят на него, как на выходца из архива. В конце концов происходит работа, из которой вырождается радикал...»
Письма Щедрина о тургеневском романе показывают, что писатель накануне возвращения в Россию был «тревожим» замыслами воплощения в своём творчестве проблем и героев новой революционной эпохи. Всё сделанное им в этом плане в «Благонамеренных речах» представлялось ему недостаточным. Замыслы писателя не только не укладывались в создаваемые, формирующиеся циклы («Благонамеренные речи», «Культурные люди»), но и требовали создания новых тематических и очерковых форм («Сон в летнюю ночь», «Паршивый»). Порою эти замыслы мыслились писателю как ёмкие эпические полотна, включающие в себя большой социально‑исторический материал.
<...>
Уже в первых очерках «Господ Молчалиных» определяется одна своеобразная черта изображения писателем взаимоотношений «отцов» и «детей» в 80‑е годы: Щедрин неизменно подчёркивает двойственность отношений «детей» к «отцам». С одной стороны, им свойственно резкое неприятие образа мысли и линии поведения «отцов», с другой — сочувствие и даже нежность к ним, как жертвам несправедливых общественных порядков. Эта двойственность отношения «детей» к идейно‑политическому и нравственному наследию «отцов» призвана была подчеркнуть в произведениях Щедрина глубину разложения дворянско‑буржуазной семьи под воздействием демократических и социалистических идей, разложения, которое стало одной из самых драматических коллизий русской общественной жизни 1870‑х годов.
Эту коллизию неоднократно затрагивала и пресса революционеров‑народников. Например, газета «Земля и воля» (25 октября 1878 года), отмечая, что революционеры мало внимания уделяют работе с интеллигентной молодёжью, указывала, что общее оживление освободительного движения привело к поразительным результатам: «...Нет почти семьи, которая не поставила бы своего солдата в наши ряды. И это не временное увлечение, ничуть: поставка борцов в ряды социалистов‑революционеров превратилась точно в особого рода рекрутскую повинность для привилегированных сословий. А между тем здесь призыв совершается во имя интересов чуждых, во вред интересам своим и своих близких!»
«Раскол» в семье Молчалиных был, таким образом, одним из проявлений широкого социально‑исторического процесса, захватившего в 70‑е годы все слои русского образованного общества. Этот «раскол» подчёркнут уже внешней линией поведения «детей». Примечательна, например, эмоциональная атмосфера, в которой происходит знакомство рассказчика с «молчалинской молодёжью».
Дети Молчалива не выказывают ни малейшего интереса к собеседнику отца. Павел Молчалин «как‑то неохотно подошёл к нам на голос отца, посмотрел на меня исподлобья, небрежно взял мою протянутую руку и, почти не пожав её, сейчас же воротился к своему товарищу‑студенту». «Молчалинская молодёжь» подчёркнуто не интересуется «внутренней политикой». Однако, заявляя о своём равнодушии к ней, Молчалин‑сын «загадочно улыбнулся». Это объясняет характер его равнодушия: всё, что он думает о внутренней политике, он не считает нужным обсуждать с «отцами».
Для того, чтобы дать представление о мыслях детей по поводу «внутренней политики», Щедрин применяет оригинальный эзоповский приём. Взгляды «детей» он излагает устами Молчалина‑отца, который не согласен с этими взглядами, хотя и допускает благодушно их существование. Негативное отношение Молчалина‑отца к убеждениям «детей» даёт автору возможность хоть в какой‑то мере изложить эти убеждения. Вот Алексей Степаныч укоряет детей в том, что «никакого в них внимания к жизни нет! все где‑то витают, в эмпиреях каких‑то!». Услышав упрёк отца, Софья Алексеевна «обиделась», но, объясняя характер своего интереса к «мероприятиям», обрывает почему‑то свою мысль на полуслове. Это нужно было Щедрину для того, чтобы устами Молчалина‑отца изложить эту же мысль в негативной форме. Алексей Степаныч хорошо знает, чтó думают его дети о русской действительности и русской истории: «Знаю я, сударыня, про какую ты действительность говоришь!
А ты бы лучше сказала, как ты на нашу‑то, на настоящую‑то действительность смотришь? Так, мол, мистерия какая‑то... Представление балетное!.. Поверите ли, сударь, — обратился он ко мне, — даже об истории говорят, что совсем, мол, это не история, а затмение!»
В третьей главе «Господ Молчалиных» нельзя найти открытых деклараций автора о «детях» и их идейных исканиях (эти искания остаются за пределами повествования). Образы «детей» здесь минимально индивидуализированы. О Молчалине‑сыне, например, известно лишь, что он был «бледноват и худощав». Тем не менее авторская позиция вполне выясняется лаконичным и предельно обобщённым коллективным образом «молчалинской молодёжи».
Этот образ создаётся преимущественно лирическими средствами, как это было в случае с Феофаном Филаретовым, учителем Крамольниковым и другими «новыми людьми». Не случайно, например, общей внешней зарисовке «молчалинской молодёжи», которую рассказчик видит в саду у Молчалина, предшествует проникновенный лирический пейзаж (довольно редкий элемент щедринской сатиры). Этот пейзаж крошечного садика, предваряя появление в очерке самих «детей», создаёт впечатление свежести и чистоты: «сентябрьская свежесть воздуха», «вольный воздух», «живая, хотя и тощая растительность». В картину сада естественно вписываются и лица молодёжи: «Лица молодёжи не отличались ни красивостью, ни здоровьем, но не были лишены той симпатичности, которую придаёт лицу присутствие мысли».
В научной литературе неоднократно отмечалась незавершённость представлений Щедрина о будущем «молчалинской молодёжи» в ту пору, когда создавались первые главы «Господ Молчалиных». Обращалось внимание на то, что при подготовке отдельного издания очерков писатель изъял из журнального варианта первой главы следующий текст о Молчалиных‑«детях»: «Эти птенцы — их участь уже определена заранее. Это опять Молчалины, которым предстоят те же камни преткновения, те же классификации и та же нечеловеческая работа приручения, о которой сейчас поведём речь».
Изъятие этого текста справедливо связывают с тем, что представление о будущем Молчалиных‑«детей» у Щедрина к 1878 году существенно изменилось под воздействием революционно‑народнических выступлений. Однако следует иметь в виду, что и в 1874 году текст этот выглядел странным диссонансом, ибо уже разговор в доме Молчалиных за обедом, «присутствие мысли» на лицах молодёжи, её глубокая убеждённость в неправомерности существующих общественных порядков никак не вязались с представлением об идеалах «умеренности и аккуратности», исповедуемых Молчалиными‑«отцами».
Возвращение Щедрина в Россию, его непосредственное приобщение к бурной общественно‑политической жизни конца 1870‑х годов не могло не внести в творческие планы писателя существенных изменений. Изучение писем и произведений Щедрина убеждает, что героическая борьба «Земли и воли» и «Народной воли» с царским самодержавием имела для него, как социалиста и демократа, как художника и мыслителя крестьянской демократии поистине колоссальное значение.
Салтыков возвратился в Россию 31 мая 1876 года. Состояние здоровья его продолжало оставаться крайне неудовлетворительным. Июнь, июль и большую часть августа он проводит в Витенёве (совр. деревня Витенёво Московской области. — Прим. ред.), работая над четвёртой главой «Экскурсий в область умеренности и аккуратности» (о Молчалине‑журналисте), пишет «Конец Иудушки» (главу «Выморочный»). Его интерес к современности, к бурным событиям общественно‑политической жизни не может быть удовлетворён полностью. Газеты в Витенёво доставляются крайне нерегулярно. «Газет давно не получал, — писал Щедрин Н.А. Некрасову 9 июля 1876 года, — не знаю, что делается на свете. Может быть, это и к лучшему, потому что как‑то ужасно больно читать такие пошлости, как «Нов [ое] вр [емя]», «Бирж [евые] вед [омости]» и прочие». О «пошлостях» по поводу нигилистов, распространяемых русской охранительной и даже либеральной печатью (с некоторыми из них Щедрин успел познакомиться в Петербурге), писатель думал, работая над очерком о Молчалине‑журналисте.
Следует, однако, обратить внимание и на то обстоятельство, что, возвратившись из‑за границы и, тем более, пожив несколько месяцев в России, Щедрин увидел не только «пошлости». Он почувствовал, что начинается новая героическая эпоха в освободительном движении.
Публикуется по: Пищулин Ю.П. М.Е. Салтыков‑Щедрин и революционное народничество. Диссертация на соискание учёной степени кандидата филологических наук. Л., 1970. С.79–83, 87–92.
Письмо Щедрина Анненкову представляет исключительный интерес <...>. Процитируем сначала первую его часть: «В виде эпизода хочу написать рассказ „Паршивый“. Чернышевский или Петрашевский — всё равно. Сидит в мурье, среди снегов, а мимо него примирённые декабристы и петрашевцы проезжают на родину и насвистывают: „Боже, царя храни“ вроде того, как Бабурин пел. И все ему говорят:
„Стыдно, сударь! У нас царь такой добрый — а вы что!“ Вопрос: проклял ли жизнь этот человек или остался он равнодушен ко всем надругательствам, и всё в нём старая работа, ещё давно до ссылки начатая, продолжается? Я склоняюсь к последнему мнению».
Письмо Анненкову, как видим, свидетельствовало о том, что уже в эпоху создания «Благонамеренных речей» Щедрину мыслилась не только первоначальная стадия разрыва с дворянско‑буржуазным обществом («Непочтительный Коронат»), но и иные, более высокие и зрелые формы такого разрыва: в рассказе «Паршивый» героем должен был стать революционный вождь, находящийся в изгнании, в ссылке, но неуклонно продолжающий свою работу. Причём первоначально этот образ представлялся писателю весьма обобщённым («Чернышевский или Петрашевский, всё равно»).
Щедрин считал полезным представить типологические трагические моменты деятельности революционера, безотносительно к конкретной исторической социально‑политической ситуации, в которой последний действует. Однако почему же такой рассказ не был написан? Только ли цензурные препятствия, как это принято считать, в том повинны?
Думается, что «тиски цензуры» могут объяснить лишь часть проблемы. Для объяснения другой её части целесообразно обратиться к другой части цитированного выше письма к Анненкову.
Заканчивая изложение своего замысла рассказа «Паршивый», Щедрин замечает: «Но довольно об этом; надоел я вам. В России ловчее было бы писать: некоторые пособия нужны, а здесь их нет». Это очень существенное замечание. Желание отозваться на новый подъём общественного движения, размышления об образе революционного деятеля тесно связаны у Щедрина с необходимостью быть в России, самому непосредственно наблюдать происходящее. Последующие письма Щедрина показывают, что он не может удовлетвориться слишком обобщённым образом революционера. Для воплощения замысла произведения, которое, по мысли Щедрина, должно было стать его ответом на нараставший подъём общественного движения, писателю нужна была осведомлённость, нужно было конкретное изучение социально‑политической обстановки, то есть нужно было быть в России.
С этими размышлениями Салтыкова связан глубокий его интерес к роману Тургенева о народническом движении. Писатель всё время стремится узнать у Тургенева какие‑либо подробности об этой работе. Ему важно понять, как большой художник, давно не живущий в России, преодолевает трудности подобной темы. При этом письма Салтыкова о тургеневском романе поразительно напоминают (даже текстуально) его размышления о рассказе «Паршивый» и вообще о теме революционного действия. Интересные письма Щедрина по этому поводу адресованы одному из самых близких ему в идейно‑творческом плане людей — Некрасову. «Я спрашивал у Тургенева, стороной, — пишет Салтыков поэту 3 мая 1876 года, — насчёт сюжета его романа, но ничего определённого не выяснил себе. Знаю, что действие происходит пять лет тому назад, что героинями являются две женщины из высшего круга, либеральничающие вроде Философовой, героями — тоже два лица из молодого поколения. Одно, как говорил Тургенев, удалось, а с другим — неудача, не выходит. Вообще, по словам самого Тургенева, будет заметно, что он давно в России не живёт».
Проблематика будущего тургеневского романа и размышлений над трудностями, связанными с его созданием, подтвердили обоснованность собственных опасений Салтыкова относительно длительного отсутствия из России. В то же время беседы с Тургеневым помогли Щедрину точнее сформулировать и тщательнее отграничить свои замыслы. Интересно, что подъём общественного движения привёл в творческом сознании Щедрина не только к замыслу «эпизода» «Паршивый», но и показал возможность и даже необходимость создания таких ёмких эпических форм, как роман.
«В романе его (то есть Тургенева), — писал Салтыков Некрасову 11 мая 1876 года, — героем является консерватор, который силою вещей делается демократом. Не помню, рассказывал ли вам я сюжет тоже романа, который с давнего времени тревожит меня. Тоже Дон‑Кихот консерватизма, который идёт со своей проповедью, сначала обращается к той среде, которая, по природе, должна быть консервативною, — там его признают за ренегата уже по тому одному, что он выходит из какого‑то принципа и логически идёт по этому пути; потом обращается к народу — там просто не понимают его; наконец, обращается к молодому поколению, там смотрят на него, как на выходца из архива. В конце концов происходит работа, из которой вырождается радикал...»
Письма Щедрина о тургеневском романе показывают, что писатель накануне возвращения в Россию был «тревожим» замыслами воплощения в своём творчестве проблем и героев новой революционной эпохи. Всё сделанное им в этом плане в «Благонамеренных речах» представлялось ему недостаточным. Замыслы писателя не только не укладывались в создаваемые, формирующиеся циклы («Благонамеренные речи», «Культурные люди»), но и требовали создания новых тематических и очерковых форм («Сон в летнюю ночь», «Паршивый»). Порою эти замыслы мыслились писателю как ёмкие эпические полотна, включающие в себя большой социально‑исторический материал.
<...>
Уже в первых очерках «Господ Молчалиных» определяется одна своеобразная черта изображения писателем взаимоотношений «отцов» и «детей» в 80‑е годы: Щедрин неизменно подчёркивает двойственность отношений «детей» к «отцам». С одной стороны, им свойственно резкое неприятие образа мысли и линии поведения «отцов», с другой — сочувствие и даже нежность к ним, как жертвам несправедливых общественных порядков. Эта двойственность отношения «детей» к идейно‑политическому и нравственному наследию «отцов» призвана была подчеркнуть в произведениях Щедрина глубину разложения дворянско‑буржуазной семьи под воздействием демократических и социалистических идей, разложения, которое стало одной из самых драматических коллизий русской общественной жизни 1870‑х годов.
Эту коллизию неоднократно затрагивала и пресса революционеров‑народников. Например, газета «Земля и воля» (25 октября 1878 года), отмечая, что революционеры мало внимания уделяют работе с интеллигентной молодёжью, указывала, что общее оживление освободительного движения привело к поразительным результатам: «...Нет почти семьи, которая не поставила бы своего солдата в наши ряды. И это не временное увлечение, ничуть: поставка борцов в ряды социалистов‑революционеров превратилась точно в особого рода рекрутскую повинность для привилегированных сословий. А между тем здесь призыв совершается во имя интересов чуждых, во вред интересам своим и своих близких!»
«Раскол» в семье Молчалиных был, таким образом, одним из проявлений широкого социально‑исторического процесса, захватившего в 70‑е годы все слои русского образованного общества. Этот «раскол» подчёркнут уже внешней линией поведения «детей». Примечательна, например, эмоциональная атмосфера, в которой происходит знакомство рассказчика с «молчалинской молодёжью».
Дети Молчалива не выказывают ни малейшего интереса к собеседнику отца. Павел Молчалин «как‑то неохотно подошёл к нам на голос отца, посмотрел на меня исподлобья, небрежно взял мою протянутую руку и, почти не пожав её, сейчас же воротился к своему товарищу‑студенту». «Молчалинская молодёжь» подчёркнуто не интересуется «внутренней политикой». Однако, заявляя о своём равнодушии к ней, Молчалин‑сын «загадочно улыбнулся». Это объясняет характер его равнодушия: всё, что он думает о внутренней политике, он не считает нужным обсуждать с «отцами».
Для того, чтобы дать представление о мыслях детей по поводу «внутренней политики», Щедрин применяет оригинальный эзоповский приём. Взгляды «детей» он излагает устами Молчалина‑отца, который не согласен с этими взглядами, хотя и допускает благодушно их существование. Негативное отношение Молчалина‑отца к убеждениям «детей» даёт автору возможность хоть в какой‑то мере изложить эти убеждения. Вот Алексей Степаныч укоряет детей в том, что «никакого в них внимания к жизни нет! все где‑то витают, в эмпиреях каких‑то!». Услышав упрёк отца, Софья Алексеевна «обиделась», но, объясняя характер своего интереса к «мероприятиям», обрывает почему‑то свою мысль на полуслове. Это нужно было Щедрину для того, чтобы устами Молчалина‑отца изложить эту же мысль в негативной форме. Алексей Степаныч хорошо знает, чтó думают его дети о русской действительности и русской истории: «Знаю я, сударыня, про какую ты действительность говоришь!
А ты бы лучше сказала, как ты на нашу‑то, на настоящую‑то действительность смотришь? Так, мол, мистерия какая‑то... Представление балетное!.. Поверите ли, сударь, — обратился он ко мне, — даже об истории говорят, что совсем, мол, это не история, а затмение!»
В третьей главе «Господ Молчалиных» нельзя найти открытых деклараций автора о «детях» и их идейных исканиях (эти искания остаются за пределами повествования). Образы «детей» здесь минимально индивидуализированы. О Молчалине‑сыне, например, известно лишь, что он был «бледноват и худощав». Тем не менее авторская позиция вполне выясняется лаконичным и предельно обобщённым коллективным образом «молчалинской молодёжи».
Этот образ создаётся преимущественно лирическими средствами, как это было в случае с Феофаном Филаретовым, учителем Крамольниковым и другими «новыми людьми». Не случайно, например, общей внешней зарисовке «молчалинской молодёжи», которую рассказчик видит в саду у Молчалина, предшествует проникновенный лирический пейзаж (довольно редкий элемент щедринской сатиры). Этот пейзаж крошечного садика, предваряя появление в очерке самих «детей», создаёт впечатление свежести и чистоты: «сентябрьская свежесть воздуха», «вольный воздух», «живая, хотя и тощая растительность». В картину сада естественно вписываются и лица молодёжи: «Лица молодёжи не отличались ни красивостью, ни здоровьем, но не были лишены той симпатичности, которую придаёт лицу присутствие мысли».
В научной литературе неоднократно отмечалась незавершённость представлений Щедрина о будущем «молчалинской молодёжи» в ту пору, когда создавались первые главы «Господ Молчалиных». Обращалось внимание на то, что при подготовке отдельного издания очерков писатель изъял из журнального варианта первой главы следующий текст о Молчалиных‑«детях»: «Эти птенцы — их участь уже определена заранее. Это опять Молчалины, которым предстоят те же камни преткновения, те же классификации и та же нечеловеческая работа приручения, о которой сейчас поведём речь».
Изъятие этого текста справедливо связывают с тем, что представление о будущем Молчалиных‑«детей» у Щедрина к 1878 году существенно изменилось под воздействием революционно‑народнических выступлений. Однако следует иметь в виду, что и в 1874 году текст этот выглядел странным диссонансом, ибо уже разговор в доме Молчалиных за обедом, «присутствие мысли» на лицах молодёжи, её глубокая убеждённость в неправомерности существующих общественных порядков никак не вязались с представлением об идеалах «умеренности и аккуратности», исповедуемых Молчалиными‑«отцами».
Возвращение Щедрина в Россию, его непосредственное приобщение к бурной общественно‑политической жизни конца 1870‑х годов не могло не внести в творческие планы писателя существенных изменений. Изучение писем и произведений Щедрина убеждает, что героическая борьба «Земли и воли» и «Народной воли» с царским самодержавием имела для него, как социалиста и демократа, как художника и мыслителя крестьянской демократии поистине колоссальное значение.
Салтыков возвратился в Россию 31 мая 1876 года. Состояние здоровья его продолжало оставаться крайне неудовлетворительным. Июнь, июль и большую часть августа он проводит в Витенёве (совр. деревня Витенёво Московской области. — Прим. ред.), работая над четвёртой главой «Экскурсий в область умеренности и аккуратности» (о Молчалине‑журналисте), пишет «Конец Иудушки» (главу «Выморочный»). Его интерес к современности, к бурным событиям общественно‑политической жизни не может быть удовлетворён полностью. Газеты в Витенёво доставляются крайне нерегулярно. «Газет давно не получал, — писал Щедрин Н.А. Некрасову 9 июля 1876 года, — не знаю, что делается на свете. Может быть, это и к лучшему, потому что как‑то ужасно больно читать такие пошлости, как «Нов [ое] вр [емя]», «Бирж [евые] вед [омости]» и прочие». О «пошлостях» по поводу нигилистов, распространяемых русской охранительной и даже либеральной печатью (с некоторыми из них Щедрин успел познакомиться в Петербурге), писатель думал, работая над очерком о Молчалине‑журналисте.
Следует, однако, обратить внимание и на то обстоятельство, что, возвратившись из‑за границы и, тем более, пожив несколько месяцев в России, Щедрин увидел не только «пошлости». Он почувствовал, что начинается новая героическая эпоха в освободительном движении.
Публикуется по: Пищулин Ю.П. М.Е. Салтыков‑Щедрин и революционное народничество. Диссертация на соискание учёной степени кандидата филологических наук. Л., 1970. С.79–83, 87–92.
Папа и Михаил Евграфович
Алексей Пищулин
Почему из всей великой, разнообразной (на любой вкус) русской литературы XIX века папа выбрал именно Салтыкова‑Щедрина? Видимо, имело место его глубоко личное, тайное пристрастие именно к такому — сатирическому, едкому взгляду на жизнь. Более того: Щедрин — это особый способ видеть язвы и уродства Отечества беспощадно‑трезво, при этом не переставая его любить. Формулировать страстно, словно грудную полость вскрывая скальпелем, — и при этом оплакивать препарируемое горючими слезами большого русского сердца.
Отец цитировал мне по памяти (и я сегодня могу повторить слово в слово, но так же по памяти, не зная точного адреса этого высказывания): «Если почувствую, что внутренности не дрожат во мне больше, — брошу перо, хоть бы нищим пришлось умирать». Вот это дрожание, а вернее, трепет неподдельной любви к России, отличает ужасную сатиру Щедрина от хихиканья «сатириков» застойного московского разлива.
Клокотание гнева, смешанного с ужасом и презрением, не всем нравится, не каждому заходит. Помню, Солженицын при упоминании мною Щедрина поморщился: ну, это уже не совсем литература... «Это какая‑то горчица!» У меня же практически не было выбора: Щедриным меня кормили с детства, десятки его афоризмов я знал и помню наизусть, они звучат с той интонацией, которую раздельно и веско сообщал словам голос отца: «Жизнь наша здешняя подобна селянке, которую в Малоярославском трактире подают. Коли ешь её с маху, ложка за ложкой, — ничего, словно как и еда; а коли начнёшь ворошить да разглядывать — стошнит!»
И, конечно, предмет научных интересов влиял на исследователя, формируя его характер и оптику, через которую он видел мир. С годами отец и сам стал мастером едкого афоризма, похожего на формулу. Уже не всегда удавалось отличить скрытые цитаты из любимого писателя от плодов его собственного словотворчества. И в меня, по наследству, проникала эта бескомпромиссная жёсткость суждения, которая в дальнейшем обеспечила мне множество неприятностей и недругов на профессиональном и жизненном пути.
На рабочем столе отца до сих пор стоит фотография Салтыкова‑Щедрина: он тоже за рабочим столом, окружённый бумагами и лекарствами. Точнее, так (как объяснял мне отец): «Справа — склянки с лекарствами, слева — тоже лекарства, а посредине — работа». Именно так, после инсульта и инфарктов, доживал свою жизнь папа.
И когда он смотрел на фотографию работающего Щедрина — он практически глядел в магическое зеркало со стеклом толщиной в полтора века.
Алексей Пищулин
Почему из всей великой, разнообразной (на любой вкус) русской литературы XIX века папа выбрал именно Салтыкова‑Щедрина? Видимо, имело место его глубоко личное, тайное пристрастие именно к такому — сатирическому, едкому взгляду на жизнь. Более того: Щедрин — это особый способ видеть язвы и уродства Отечества беспощадно‑трезво, при этом не переставая его любить. Формулировать страстно, словно грудную полость вскрывая скальпелем, — и при этом оплакивать препарируемое горючими слезами большого русского сердца.
Отец цитировал мне по памяти (и я сегодня могу повторить слово в слово, но так же по памяти, не зная точного адреса этого высказывания): «Если почувствую, что внутренности не дрожат во мне больше, — брошу перо, хоть бы нищим пришлось умирать». Вот это дрожание, а вернее, трепет неподдельной любви к России, отличает ужасную сатиру Щедрина от хихиканья «сатириков» застойного московского разлива.
Клокотание гнева, смешанного с ужасом и презрением, не всем нравится, не каждому заходит. Помню, Солженицын при упоминании мною Щедрина поморщился: ну, это уже не совсем литература... «Это какая‑то горчица!» У меня же практически не было выбора: Щедриным меня кормили с детства, десятки его афоризмов я знал и помню наизусть, они звучат с той интонацией, которую раздельно и веско сообщал словам голос отца: «Жизнь наша здешняя подобна селянке, которую в Малоярославском трактире подают. Коли ешь её с маху, ложка за ложкой, — ничего, словно как и еда; а коли начнёшь ворошить да разглядывать — стошнит!»
И, конечно, предмет научных интересов влиял на исследователя, формируя его характер и оптику, через которую он видел мир. С годами отец и сам стал мастером едкого афоризма, похожего на формулу. Уже не всегда удавалось отличить скрытые цитаты из любимого писателя от плодов его собственного словотворчества. И в меня, по наследству, проникала эта бескомпромиссная жёсткость суждения, которая в дальнейшем обеспечила мне множество неприятностей и недругов на профессиональном и жизненном пути.
На рабочем столе отца до сих пор стоит фотография Салтыкова‑Щедрина: он тоже за рабочим столом, окружённый бумагами и лекарствами. Точнее, так (как объяснял мне отец): «Справа — склянки с лекарствами, слева — тоже лекарства, а посредине — работа». Именно так, после инсульта и инфарктов, доживал свою жизнь папа.
И когда он смотрел на фотографию работающего Щедрина — он практически глядел в магическое зеркало со стеклом толщиной в полтора века.
На фото: Юрий Петрович Пищулин. Подмосковье. Фото конца 1960‑х гг.
Публикуется по: Пищулин Ю.П. «...Это не история, а затмение» // Мир Музея. 2026. №1. С.13– 17.
См. также: «Старик говорил добро» // Мир Музея. 2024. №5. С.9–12.
Пищулин А. Десять лет без отца // Мир Музея. 2024. №5. С.8.
Пищулин А. Приоткрытая дверь // Мир Музея. 2023. №11. С.8– 11.
Пищулин Ю.П. Музей. Россия. Новый век // Мир Музея. 2024. №5. С. 13.
Пищулин А. Десять лет без отца // Мир Музея. 2024. №5. С.8.
Пищулин А. Приоткрытая дверь // Мир Музея. 2023. №11. С.8– 11.
Пищулин Ю.П. Музей. Россия. Новый век // Мир Музея. 2024. №5. С. 13.