Редакция журнала «Мир Музея» поздравляет Максима Александровича Гуреева — нашего автора, нашего друга и дорогого коллегу — с 60‑летием! Бодрости тела и духа, новых книг и фильмов, так ценимых читателями и зрителями (и нами, конечно)!
Максим Гуреев, фото автора
–Как вас зовут, молодой человек?
— Алёшей...
— Вы не будете против, уважаемый Алексей, если я окроплю вас святой водой?
Оторопел, конечно, от такого вопроса, потому что впервые слышал, чтобы его кому‑то задавали.
А тут его ему и задали. Как в такое можно было сразу поверить?
Ведь знал, что всех поливают без разбора, не спрашивая никакого разрешения, размахивая кропилом над головами. Высокорослым доставалось, конечно, от души, а вот ему, первокласснику, затёртому между взрослыми, разве что слёзы прилетали, которые приходилось растирать ладонями по щекам и лбу, и не от обиды вовсе, но по необходимости — деловито и сосредоточенно.
Ответил на вопрос кивком головы утвердительно.
И тут же полились по лицу потоки тёплой, искрящейся на солнце воды. За воротник ручьи устремились, ринулись по подбородку на куртку и штаны, а так как не успел закрыть глаза, то и заморгал ими бестолково, совершенно не понимая, как это с ним такое может происходить. Ведь за подобное безобразие, случись оно дома, ему от матери влетело бы, конечно. И вовсе не потому, что залил он школьную форму — высохнет, а потому, что воду не сберёг, дай бог, чтобы в конце недели дали.
А вот сейчас воду совсем не жалели, наверное, потому как она с неба на него изливалась, ведь там на небе, её много, хоть отбавляй.
Кропило меж тем продолжало гулять по‑над людьми, стоявшими на вымощенной плиткой площадке, мимо которой проезжали автомобили и гудели. В том смысле, что приветствовали собравшихся на пятачке перед храмом, опускали стёкла и махали руками.
Вот и перестал наконец моргать, будто выбрался из‑под дождя, и замер, прислушиваясь к шуму падающих капель, целому их густому, непроходимому гомону, в который и слова‑то не вставишь, сквозь который ни пения птиц, ни треска переломанных веток не услышишь.
Всегда раньше с восторгом наблюдал за дедовым алабаем по прозвищу Уксус, предпочитавшим стоять или лежать посреди двора под проливным дождём с закрытыми глазами и улыбаться, словно и не было никакого ливня с порывами пронизывающего ветра, будто вся эта стихия его не касалась и он сам был такой же стихией, как озеро или лес, как поле или река, как гром или снегопад.
Тогда жили на Лагутенко в доме, построенном ещё дедовым отцом — маркшейдером Центрально‑Заводской шахты.
— Вы не будете против, уважаемый Уксус, если с неба на вас прольётся вода? — фантазировал Алёша, воображая, как бы он обратился к дедову алабаю, представляя себя при этом невысоким сутулым священником с добрым уставшим лицом.
Не открывая глаз, алабай одобрительно кивал своей огромной, как горный уступ, головой, испытывая, конечно, приятное удивление от заданного ему вопроса, хотя вида, разумеется, не подавал, не пристало ему — старожилу Ворошиловского района города Донецка выказывать недоумение или, того хуже, проявлять замешательство.
Домой не шёл, а летел.
Даже на площадку Юных космонавтов, где стояла ракета, в которой старшеклассники устраивали очередной шурум‑бурум, на заглянул, так торопился.
А они — разбойники такие — орали на всю округу: «Земля, Земля, я — Юпитер, вы не спите, вы ещё не спите!»
Не до сна уж тут, это точно!
Даже не заметил Алёша, как по пути и высох весь.
Только вот кулич в целлофановом пакете разбух, и мать поставила его в духовку подсушиться.
Усмехнулась: «Щедро у вас там поливали».
Святить сегодня впервые пошёл один.
Раньше‑то они с дедом ходили, он за этим строго следил, хоть и проработал всю жизнь парторгом на Девятой «Капитальной», но год назад его не стало, сердце не выдержало, когда узнал, что его сын, отец Алёши, пропал без вести где‑то под Купянском. Не погиб, а именно «пропал без вести». Даже хотел поехать его искать, но ему сказали, что туда его никто не пустит.
— Как можно не пустить на поиски собственного сына? — негодовал.
— А так и можно, — хрипло звучало в ответ, — потому что вас самого потом искать придётся, а у меня людей нет, кончились...
Мать всегда кулич называла кексом.
Доставала его из духовки, и кухня тут же наполнялась сдобными ароматами, духом горячей глазури и поплывшего шоколада.
Так и сидел Алёша, вдыхая праздничные запахи, вспоминал лохматое, как малярная кисть, кропило, из которого ему на лицо и голову лилась святая вода. Это ему ещё дед говорил, что если будешь каждый день по утрам пить святую воду, то никогда не умрёшь.
А сам умер.
Наверное, потому что раньше в их городе этой самой святой воды почти не было и пить её ежедневно не представлялось никакой возможности.
— Хороший кекс, — улыбалась мать.
Глазурь крошилась на клеёнку, и можно было из этих разноцветных черепков выкладывать орнамент, повторяя нарисованные на скатерти узоры — цветы или фрукты, квадраты или листья, завитушки в виде морских коньков или восьмиконечные звёзды.
— Это кулич, мама.
— Да какая разница, иди погуляй...
Во дворе сидели под абрикосом, ели яйца и запивали газировкой. Пока Алёша рассказывал о том, как сам сегодня ходил святить кулич и как его с ног до головы окатил святой водой добрый священник, небо заволокло, налетел вихрь, и пошёл дождь. Все тут же разбежались, бросив на скамейке крашеную шелуху. «Из неё тоже можно было выкладывать узоры», — помыслилось.
А Лёша так и остался под деревом, с которого порывы ветра стряхивали на него белое цветение.
«Права оказалась мать — рано абрикос распустился, всё мороз побил, теперь до майских будет скрючиваться». — И сам скрючился, но не от холода, а просто изобразил таким образом дедова алабая, неподвижно лежащего под падающим снегом, что на глазах превращал его в островерхий террикон Центрально‑Заводской шахты.
В своё время, помнится, спрашивал у деда, почему он собаку Уксусом назвал.
— Да потому что он ещё когда щенком был, всё под ногами у меня вертелся, когда я к Пасхе яйца в уксусе красил. Вот тебе и Уксус получился...
Так же внезапно, как налетел, вдруг дождь и закончился.
Оборвался.
Отшумел.
Развиднелось, а из косматых прогалин на небе снова выглянуло солнце.
— Лёшка, а ну давай домой быстро, купаться, воду дали! — разнеслось над облетевшим двором.
Тут же ожил и зашевелил губами, на которых, залепленных белыми лепестками, стоял терпкий запах неродившихся абрикосов.
— Иду, мама, иду!
— Алёшей...
— Вы не будете против, уважаемый Алексей, если я окроплю вас святой водой?
Оторопел, конечно, от такого вопроса, потому что впервые слышал, чтобы его кому‑то задавали.
А тут его ему и задали. Как в такое можно было сразу поверить?
Ведь знал, что всех поливают без разбора, не спрашивая никакого разрешения, размахивая кропилом над головами. Высокорослым доставалось, конечно, от души, а вот ему, первокласснику, затёртому между взрослыми, разве что слёзы прилетали, которые приходилось растирать ладонями по щекам и лбу, и не от обиды вовсе, но по необходимости — деловито и сосредоточенно.
Ответил на вопрос кивком головы утвердительно.
И тут же полились по лицу потоки тёплой, искрящейся на солнце воды. За воротник ручьи устремились, ринулись по подбородку на куртку и штаны, а так как не успел закрыть глаза, то и заморгал ими бестолково, совершенно не понимая, как это с ним такое может происходить. Ведь за подобное безобразие, случись оно дома, ему от матери влетело бы, конечно. И вовсе не потому, что залил он школьную форму — высохнет, а потому, что воду не сберёг, дай бог, чтобы в конце недели дали.
А вот сейчас воду совсем не жалели, наверное, потому как она с неба на него изливалась, ведь там на небе, её много, хоть отбавляй.
Кропило меж тем продолжало гулять по‑над людьми, стоявшими на вымощенной плиткой площадке, мимо которой проезжали автомобили и гудели. В том смысле, что приветствовали собравшихся на пятачке перед храмом, опускали стёкла и махали руками.
Вот и перестал наконец моргать, будто выбрался из‑под дождя, и замер, прислушиваясь к шуму падающих капель, целому их густому, непроходимому гомону, в который и слова‑то не вставишь, сквозь который ни пения птиц, ни треска переломанных веток не услышишь.
Всегда раньше с восторгом наблюдал за дедовым алабаем по прозвищу Уксус, предпочитавшим стоять или лежать посреди двора под проливным дождём с закрытыми глазами и улыбаться, словно и не было никакого ливня с порывами пронизывающего ветра, будто вся эта стихия его не касалась и он сам был такой же стихией, как озеро или лес, как поле или река, как гром или снегопад.
Тогда жили на Лагутенко в доме, построенном ещё дедовым отцом — маркшейдером Центрально‑Заводской шахты.
— Вы не будете против, уважаемый Уксус, если с неба на вас прольётся вода? — фантазировал Алёша, воображая, как бы он обратился к дедову алабаю, представляя себя при этом невысоким сутулым священником с добрым уставшим лицом.
Не открывая глаз, алабай одобрительно кивал своей огромной, как горный уступ, головой, испытывая, конечно, приятное удивление от заданного ему вопроса, хотя вида, разумеется, не подавал, не пристало ему — старожилу Ворошиловского района города Донецка выказывать недоумение или, того хуже, проявлять замешательство.
Домой не шёл, а летел.
Даже на площадку Юных космонавтов, где стояла ракета, в которой старшеклассники устраивали очередной шурум‑бурум, на заглянул, так торопился.
А они — разбойники такие — орали на всю округу: «Земля, Земля, я — Юпитер, вы не спите, вы ещё не спите!»
Не до сна уж тут, это точно!
Даже не заметил Алёша, как по пути и высох весь.
Только вот кулич в целлофановом пакете разбух, и мать поставила его в духовку подсушиться.
Усмехнулась: «Щедро у вас там поливали».
Святить сегодня впервые пошёл один.
Раньше‑то они с дедом ходили, он за этим строго следил, хоть и проработал всю жизнь парторгом на Девятой «Капитальной», но год назад его не стало, сердце не выдержало, когда узнал, что его сын, отец Алёши, пропал без вести где‑то под Купянском. Не погиб, а именно «пропал без вести». Даже хотел поехать его искать, но ему сказали, что туда его никто не пустит.
— Как можно не пустить на поиски собственного сына? — негодовал.
— А так и можно, — хрипло звучало в ответ, — потому что вас самого потом искать придётся, а у меня людей нет, кончились...
Мать всегда кулич называла кексом.
Доставала его из духовки, и кухня тут же наполнялась сдобными ароматами, духом горячей глазури и поплывшего шоколада.
Так и сидел Алёша, вдыхая праздничные запахи, вспоминал лохматое, как малярная кисть, кропило, из которого ему на лицо и голову лилась святая вода. Это ему ещё дед говорил, что если будешь каждый день по утрам пить святую воду, то никогда не умрёшь.
А сам умер.
Наверное, потому что раньше в их городе этой самой святой воды почти не было и пить её ежедневно не представлялось никакой возможности.
— Хороший кекс, — улыбалась мать.
Глазурь крошилась на клеёнку, и можно было из этих разноцветных черепков выкладывать орнамент, повторяя нарисованные на скатерти узоры — цветы или фрукты, квадраты или листья, завитушки в виде морских коньков или восьмиконечные звёзды.
— Это кулич, мама.
— Да какая разница, иди погуляй...
Во дворе сидели под абрикосом, ели яйца и запивали газировкой. Пока Алёша рассказывал о том, как сам сегодня ходил святить кулич и как его с ног до головы окатил святой водой добрый священник, небо заволокло, налетел вихрь, и пошёл дождь. Все тут же разбежались, бросив на скамейке крашеную шелуху. «Из неё тоже можно было выкладывать узоры», — помыслилось.
А Лёша так и остался под деревом, с которого порывы ветра стряхивали на него белое цветение.
«Права оказалась мать — рано абрикос распустился, всё мороз побил, теперь до майских будет скрючиваться». — И сам скрючился, но не от холода, а просто изобразил таким образом дедова алабая, неподвижно лежащего под падающим снегом, что на глазах превращал его в островерхий террикон Центрально‑Заводской шахты.
В своё время, помнится, спрашивал у деда, почему он собаку Уксусом назвал.
— Да потому что он ещё когда щенком был, всё под ногами у меня вертелся, когда я к Пасхе яйца в уксусе красил. Вот тебе и Уксус получился...
Так же внезапно, как налетел, вдруг дождь и закончился.
Оборвался.
Отшумел.
Развиднелось, а из косматых прогалин на небе снова выглянуло солнце.
— Лёшка, а ну давай домой быстро, купаться, воду дали! — разнеслось над облетевшим двором.
Тут же ожил и зашевелил губами, на которых, залепленных белыми лепестками, стоял терпкий запах неродившихся абрикосов.
— Иду, мама, иду!
На фото: Донецк. Снято на Olympus XA. Здесь и далее: все фото — апрель 2026 г.
Печатается по: Гуреев М. Алёша // Мир Музея. 2026. №5. С.49–51.
См. также: Гуреев М. Сказочка // Мир Музея. 2026. №6. С.37–38.
Гуреев М. «Люди, которые пишут прозаические тексты, — одиноки» // Мир Музея. 2022. №10. С.2–5.
Гуреев М. Новая античность // Мир Музея. 2025. №7. С.2–5.
Гуреев М. Местность приятной меланхолии // Мир Музея. 2024. №12. С.2–5.
Гуреев М. Не для здешнего мира // Мир Музея. 2025. №7. С.8–10.
Гуреев М. «Люди, которые пишут прозаические тексты, — одиноки» // Мир Музея. 2022. №10. С.2–5.
Гуреев М. Новая античность // Мир Музея. 2025. №7. С.2–5.
Гуреев М. Местность приятной меланхолии // Мир Музея. 2024. №12. С.2–5.
Гуреев М. Не для здешнего мира // Мир Музея. 2025. №7. С.8–10.