История, как известно повторяется, а время имеет свойство течь вспять. Посещение города Советска (бывший Тильзит) стало тому очередным подтверждением. Фёдор Кузьмич, герой данного текста, встретился автору, безусловно, неслучайно. А совпадения имён, событий и фактов лишь эту неслучайность подтвердили.
Максим Гуреев, фото автора
Поскольку Фёдор Кузьмич Риттер жил в приюте для бездомных на улице Жуковского (это недалеко от линии Калининградской железной дороги), то по ночам, когда подолгу не мог уснуть, он любил слушать гудки маневровых тепловозов, монотонное гудение грузовых составов да лай собак, что инстинктивно брехали, кидаясь то на путевых обходчиков, вооружённых молотками‑шутейниками для простукивания рельсов, то на яркие ксеноновые фонари, которые они принимали за неопознанные летающие объекты, поскольку свет их дрожал и собак нервировал.
В приют Фёдор Кузьмич попал после того, как его однокомнатная квартира в старом, довоенной постройки доме на улице Победы сгорела, а он, спасаясь от огня, выпрыгнул со второго этажа и сломал ногу. Поскольку родных у погорельца не оказалось, то сначала его определили в центральную районную больницу города Советска, а потом на Жуковского — место в целом хорошее и, если бы не близость ж/д, тихое.
...когда наконец, вдоволь наслушавшись собак и прочей пристанционной какофонии, Риттер засыпал, то ему, как правило, снился один и тот же сон — будто он, ещё молодой, лежит на кровати в своей старой сгоревшей квартире, а в окно на него смотрит рыцарь в полном облачении и открытом шлеме бургиньот. Руки его при этом нелепо висят в воздухе, и кажется, что он дирижирует.
Сначала Фёдор Кузьмич не понимает, как такое возможно, но потом всё встаёт на свои места: рыцарь (по‑немецки «Ritter») стоит на специально для него сооружённом балконе на фасаде дома, расположенного как раз напротив жилища Фёдора Кузьмича.
Взгляд рыцаря милостив и в то же время безучастен, как у государя, чей портрет висит ввестибюле приёмного покоя приюта для бездомных.
Фёдор — ведь во сне он ещё молод и совсем не похож на Фёдора Кузьмича, потому как борода у него вырастет потом, спустя годы, — смотрит на рыцаря и узнаёт в нём себя.
Ну конечно это он — Фёдор Риттер! И вот тут какой‑то странный силлогизм получается: если у рыцаря взгляд императора, а похож он (рыцарь) на Фёдора, то, следовательно, Риттер похож на государя — то же гладко выбритое округлое лицо, просторный лоб, спрятанные в пушистых баках мочки ушей.
Нет, никогда наяву эта мысль не приходила Фёдору Кузьмичу в голову.
С тем и просыпался он в изрядном волнении... Даже однажды попытался прийти сюда, на улицу Победы, бывшую Hohe Straße (нем. «Высокая дорога»), чтобы взглянуть в лицо местному каменному гостю, но ничего из этой затеи, конечно, не вышло, потому что сломанная нога вроде бы и зажила, но всё же болела невыносимо, да и хромал сильно, еле передвигаясь по мощёным булыжником городским мостовым.
Эдак далеко не уйдёшь, только по Жуковского и можно бродить туда‑сюда, совершать моцион в своём роде. Хотя раньше он любил гулять по Советску, по пустым улицам и проходным его дворам, скверам и площадям.
Особенно Риттеру нравилось бывать в Якобсруэ — старинном парке, где при входе в роскошном кресле, поверх которого была накинута то ли шуба, то ли «николаевская шинель» с собольим воротником, сидел Михаил Иванович Глинка, похожий на Карла Маркса. На его коленях была разложена партитура «Ивана Сусанина», над которой трепетно нависала левая рука композитора, и Фёдору Кузьмичу казалась, что великий музыкант мысленно наигрывает на фортепьяно мелодию своей патриотической песни «Славься».
Но всё это было в прошлом, а теперь только и оставалось, что думать орыцаре со взглядом императора и лицом Фёдора Кузьмича без бороды.
Специально для той надобности Риттер пробирался в приёмный покой приюта, садился на обитую дерматином банкетку и всматривался в висевший на стене портрет — фотоснимок гравюры XIX века.
На той гравюре было написано «Alexandre I‑er» и ещё что‑то по‑французски. Но поскольку император, в отличие от рыцаря, весьма порывисто и даже мятежно, следовательно, скорее безучастно, чем милостиво, смотрел куда‑то в сторону, то и разобраться в этом сложном переплетении смыслов, мотивов и совпадений Риттер, увы, не мог. Казалось, что Александр Павлович, чья бессмертная душа непрестанно металась и безмерно томилась, просто боялся заглянуть в будущее, в XXI век, например, чтобы увидеть в нём этого бородатого увечного человека. А вот рыцарю терять было нечего, ведь, будучи каменным изваянием, идолом, иначе говоря, не мог он говорить, хоть и имелись уста у него, были у него глаза, но не видели они, уши наличествовали, да не слышали они ничего, и не было дыхания в устах его рыцарских. Душа, иначе говоря, отсутствовала. Стоял себе на балконе уже не одно столетие Ritter, а руки его при этом нелепо застыли в предупредительном жесте, который у дирижеров принято именовать ауфтактом.
Изначально в его руках, как известно, красовались меч и щит, на котором был изображён герб города Тильзита. Потом был период того самого неистового дирижирования из сонных видений Фёдора Кузьмича, когда он был лишён своего вооружения. А потом на месте меча оказалось копьё, а герб Тильзита на щите уступил место гербу города Советска.
Вот так — сумбурно, отрывочно, безо всякой взаимосвязи — всё это проносилось перед мысленным взором нашего бездомного героя, когда он всматривался в профиль императора, нетерпеливо развёрнутый на три четверти к зрителю.
Елозил нетерпеливо на банкете Риттер, а из открытой для проветривания форточки доносились с улицы гудки маневровых тепловозов.
Собак слышно не было. Отсыпались, видать, после бессонной ночи разбойники. Ritter‑сон, как уже было замечено выше, повторялся снова и снова.
Он посетил Фёдора Кузьмича и в ту ночь, когда утром следующего дня, тот, ковыляя по Жуковского вдоль строя доходных домов, встретил прохожего, который поинтересовался у него, где в городе находится дом, в котором в 1807 году останавливался царь Александр I.
— Это на Гагарина, там ещё винный магазин. Раньше жил в тех краях.
Потом разговорились, и Фёдор Кузьмич поведал, что его дед Степан Акимович Рыцарев прибыл с семьёй в Советск в числе переселенцев из Курской области в 1947 году. С тех пор и жили тут.
А фамилия Риттер возникла из прозвища, которое Фёдору дали ещё в молодости, когда он учился в местном техникуме при целлюлозно‑бумажном заводе, — белокурый, круглолицый, с раздольным лбом и спрятанными в пушистых баках мочками ушей — чем не Ritter?
А ведь и действительно похож был он на Александра Павловича, как каменный истукан — на воображаемого государя императора, а Михаил Иванович Глинка — на Карла Маркса, на чьих коленях вполне могла лежать рукопись «Капитала».
На прощание прохожий попросил у Риттера разрешение сфотографировать его, как говорится, для истории.
— Отчего же нет, — улыбнулся Фёдор Кузьмич, — хоть в будущее загляну, мне бояться нечего...
P. S. Рассказанная история не является документальным свидетельством. В ней описаны события, которые, по мысли автора, не могли не произойти в городе Советске (бывш. Тильзит) Калининградской (бывш. Кёнигсбергской) области в середине ХХ и первой трети XXI столетий. Москва – Советск (Калининградская область).
Печатается по: ГуреевМ. Ritter // Мир Музея. 2025. №12. С.43–45.