Каждый, кто держал в руках письма или дневниковые записи своих родителей или дедов‑прадедов, написанные много десятилетий назад, знает, какое удивительное ощущение охватывает человека при их чтении. Ты словно оказываешься в одном времени со своими предками. Почти физически ощущаешь свою сопричастность всему, что с ними тогда происходило.*
Ирина Ненарокомова
В нашей семье всегда бережно относились к домашнему архиву, но, разумеется, революция, войны, переезды поглотили многое. Наиболее интересные документы эпохи были переданы в государственные архивы. И всё же кое‑что осталось в семье.
Передо мной небольшая записная книжка в потёртом переплёте, которая была у моей мамы — Ирины Матвеевны Соколовой (1896 – 1960) — на фронте в Первую мировую. Она, дочь профессора‑слависта Московского университета Матвея Ивановича Соколова, прервав занятия на Московских высших курсах В.И. Герье, сочла необходимым срочно окончить курсы медицинских сестёр и идти на фронт. Думаю, что это решение она приняла одновременно с одним из своих братьев — Арсением, который также в начале войны оставил занятия в университете и окончил школу прапорщиков. Обоих направили на Юго‑Западный фронт. Арсений погиб в 1916 году. Ему было 25 лет. Мама около двух лет работала операционной сестрой 356‑го фронтового госпиталя, расположенного в Жмеринке, сопровождала эшелоны с ранеными.
В начале февраля 1917 года Ирина Матвеевна вернулась в Москву. Нужно было продолжать образование и одновременно зарабатывать на жизнь. Она начала давать частные уроки и, обдумывая дальнейшее, стала помогать в госпитале на Пятницкой улице, находившемся недалеко от дома.
Я представляю, как трудно было ей, 20‑летней девушке, перейти от тяжелейших фронтовых впечатлений к обычной повседневной жизни. Не успела она хоть немного прийти в себя, как опрокинулся весь жизненный уклад страны. Февральская революция, отречение царя, новое правительство, новые ценности... В первые дни никто не понимал, что правда, а что слухи. Взбаламученная Москва жила в ожидании: что‑то будет. Многие старались как можно реже выходить из дома. Мама, уже повидавшая столько смертей и горя и не привыкшая «прятать голову под крыло», решила в те беспокойные дни увидеть происходящее в городе своими глазами и постараться понять суть событий. Она отправилась к городской думе. О чём и свидетельствует запись в её карманной книжке, начинающаяся с фиксации даты — 1 марта 1917 года.
Ирина Матвеевна Соколова Москва, 1 марта 1917 года
Шла в лазарет; на Пятницкой толпа навстречу (1) [1] впереди штатские: рабочие, студенты, коммерсанты [лавочники — И.Н.] преимущественно. Дальше солдаты под командой офицеров, но какой печальный, плачевный вид у этой первой группы военных.
Следующая группа почти исключительно солдаты, впереди на ломовом три студента и такое же количество солдат, последние с ружьями, первые с флагом, крики «ура», однако разрозненные. Солдаты же продолжают свою неизменную: «С песней звонкой шли сторонкой». Всё вместе достаточно комично.
Пришла влазарет — там всё спокойно, мало толков. В два часа пошла посмотреть, что творится около думы. До мостов по Пятницкой большое движение, проносятся изредка автомобили, на которых в большом оживлении, с криками «ура» машут красными флагами солдаты, студенты, или — реже — офицеры. На Красной площади (2) уже толпа. Кремль заперт, почему‑то движения около стены нет — народ вдоль рядов. На Лобном месте мальчишки, рабочие, что‑то говорит один из них в обратную от меня сторону, рядом с ним красный флаг. К Варварке (3), дальше к банку, опять толпа, туда не иду, а [иду] по Ильинке, дальше в переулок, обычно пустынный, теперь полный народа, и выхожу на Никольскую (4), там сравнительно тихо. В проезде (5) [2] и при восходе к памятнику [Ивана] Фёдорова уже давка.
От Театральной (6) до Лубянской площади (7) по обеим сторонам цепь, место только для проезда автомобилей, которые то и дело мелькают, несмотря на толкотню. Автомобили переполнены, на всех красные флаги, на всех солдаты, на одних исключительно, а на других вместе с учащимися, почти везде офицеры. Автомобили встречаются криками радости и ободрения. На одном из них среди студентов, солдат и офицеров один из солдат рукой, поднятой вверх, держит револьвер (это излишне — возбуждает всю противоположную активную сторону, если она есть).
Иду по Рождественке(8), сворачиваю по линии десятого номера трамвая, выхожу на Неглинную(9) — встречается десять человек, не больше. Наконец, я на Кузнецком мосту (10). Здесь движение, которое усиливается ещё на Петровке, на углу которой, на стене магазина Мюра (11), объявление — «Бюллетень революции». Белый большой лист, исписанный четырьмя или пятью газетными столбцами. Около бюллетеня толпа, читают вначале тихо, наконец продвигается какой‑то мастеровой с сильным голосом и громко читает бюллетень — издание временного революционного комитета. Сообщение из Петрограда от 27 [февраля], утром: взят арсенал, Петропавловская крепость, войска все на стороне рабочих с гвардейскими Семёновским, Преображенским и Кенсгольмским (который вначале упорно держался правительства). Из тюрьмы выпущены все политические, в том числе и группа рабочих промышленного комитета. В ставке совещание — выдвинуты кандидатуры Протопопова и Алексеева, выбран последний. В Москве: утром развешанными бюллетенями рабочие призывают на фабриках к митингам для выборов делегатов в городскую думу. Последние приглашаются собираться к 11 часам, где и происходит собрание, озаглавленное таковым — «Временного революционного комитета». В бюллетене призывается к организации «революционной улицы».
Чтение окончено. Расходятся довольными; к бумаге подходят новые, опять новые и т.д. Театральная площадь полна народом, на фонтане, трамвайных будках и других возвышениях флаги и рабочие. Ближе к думе солдаты, со всех сторон учащиеся и подавляющее большинство рабочих и других штатских, среди которых есть кто угодно, и в том числе, как говорят, переодетая полиция, будто бы побуждающая народ к погрому. В речах просят остерегаться этих последних. Публика одобрительно относится, толпа достаточно дисциплинированна — ни разбоя, ни особого хулиганства пока нет. Но не вижу основания для этих переодетых полицейских — кто же подстрекает, чья инициатива? (Шебеко бежал.) Но не сами же они. Это, скорее, пустые слухи, без основания.
Иду на Воскресенскую площадь(12) — по тротуару идти можно, на площадь не пытаюсь, там всё загружено солдатами. Кругом публика, где только можно — на снежных кучах, на деревцах, ступеньках домов и подоконниках; взоры всех — на думу (13). Дума украшена красными флагами, на двух что‑то написано, но из‑за народа и далёкого расстояния нельзя разобрать. Хочу пройти к Каменному мосту (15) вдоль Александровского сада (14). Не доходя до Большой Московской возможность дальнейшего следования прекращается. Говорят, что в этом месте проход только для солдат, стоящих на площади, которые пройдут в гостиницу или во двор последней обедать.
Поворачиваю вместе с другими обратно. Огибаю ресторан Тестова, Континенталь и иду Охотным рядом(16) к Моховой(17).
Магазины в ряду закрыты и народа мало. Только проголодавшиеся студенты и рабочие разговаривают около чайной, советуясь, где бы перекусить, так как в последней ничего не нашлось. Магазины же почти все закрыты в городе, Пассаж, Александровский, Мюр, Новые ряды — так же. Несмотря на малолюдность в Охотном ряду две густые колонны вдоль Тверской (18) по направлению к Иверской часовне (19). Пропускают роты вооружённых и безоружных солдат, направляющиеся к думе. Все с криками «ура» и одобрительными восклицаниями. Это продолжается довольно долго, наконец, идут солдаты в одиночку, вперемешку с рабочими и другими. Тут же автомобили, опять флаги, крики исключительно «ура». По последним трудно судить, что означают эти красные флаги — простое ли выражение смены правительства или ж возбуждение против войны, о чём можно судить по некоторым замечаниям про всё, раздающимся очень редко.
Но наконец все прошли. Я собираюсь перейти мостовую, когда автомобиль с группой штатских, без флагов, без лишних аффектаций, останавливается около часовни. Мужчина лет 30, образованного вида, встаёт, собираясь, видимо, говорить. Заметив это, публика нарушает колонны, бросаясь к оратору. Он начинает с просьбы публике не толпиться, а занять прежние места. Это до некоторой степени действует, и благодаря большему порядку лучше слышно. Оратор говорит товарищам о порядке, какой должны соблюдать они, действуя в желанном направлении. Указывает на Петроград, где, по его словам, сегодня уже спокойно, и выражает надежду, что и Москва не покажет себя с этой стороны дурно и некрасиво. Он говорит, что из Петрограда имеется телеграмма, официально сообщающая об утверждении нового правительства с Родзянко, Керенским, Чхеидзе во главе. Говорит о том, что в государственной же думе сидят под замком Щегловитов, митроп[олит] Питирим и барон Фредерикс. «Только один Протопопов сбежал», — говорит со злобой в голосе оратор. «Он в Москве», «Здесь он», «Здесь Протопопов», — кричат в толпе. Многое он говорит, что есть в бюллетене, говорит о тюрьме, об арсенале и другое, уже известное. Он опять говорит о присоединении всех войск Петрограда и призывает товарищей, солдат московских, также идти заодно.
Этим кончается, и я ухожу, думая уже без остановок попасть домой и идти на урок, ибо ученицы мои ни в чём же не виноваты, и я не вижу причины для них не учить уроков и не слушать моих объяснений. Но, подходя к Манежу, попадаю в толпу, опять масса автомобилей, флаги, солдаты, учащиеся, офицеры, крики «ура» и всё то же. Кругом разговоры о сдаче Манежа (20), в котором до того посажены были жандармы. Но свободного входа в Манеж однако нет, и это заставляет думать, что не очень‑то он «сдался». На университетских воротах записки — призывы товарищам вступать в организации. По всем тротуарам сплошная масса людей, поневоле приходится спускаться на мостовую, где значительно свободнее.
Около архива Министерства иностранных дел уже толпа редеет, и дальше всё прогрессируя в этом направлении. На Болотной площади (21) всё же встречаются группы или объясняющие что‑либо, или призывающие, но последних меньше. Домой попадаю в шестом часу, на урок поздно. Обедаю. Приходит П. из штаба в седьмом часу. Штаб закрыт часа в четыре, его отделение. П. говорит, что достоверно знает относительно приказа от имени государя императора, подписанного генералом Алексеевым, командующему войсками Московского военного округа генералу Морозовскому вчера вечером, по которому дословно: «Государь Император приказал объявить Москву осадным положением. Алексеев». Если так, то разъясняется моё сомнение и недоумение относительно такого приказа со стороны Морозовского, долженствовавшего знать настроение Москвы вообще и Московского гарнизона в частности. Со стороны было легче отдать такой приказ. Морозовский исполнил приказ — послал ответ, как должны реагировать население и солдаты на него, но уже сутки как нет ответа из ставки. Москва объявлена осадным положением, но нет этого на практике, с утра толпы народа, да и всё как раз обратное осадному положению, хотя после восьми вечера значительно тише и меньше движения. Видимо, опасаются всё же чего‑то, по крайней мере так здесь, в Замоскворечье.
П. рассказывает — опять же из достоверных источников — о том, что арсенал в Москве вовсе не взят без 10 минут 2 часа, а находится в следующем положении: когда к охранявшим его войсковым частям подошли сторонники Временного правительства, то, по соглашению обоюдному, постановлено охранять его обеими частями впредь, до выяснения положения, не отдавать его ни тем, ни другим. В толпе же слышно: «Арсенал взят».
Ещё из верных источников: городской голова Челноков приехал в шестом часу с Малининым в штаб к Морозовскому и передал последнему бумагу, которую тот скомкал, ругаясь. О разговоре между ними — ничего. Теперь дальше: будто бы эта бумага была телеграммой Родзянки на имя Челнокова о передаче Морозовскому следующего: чтобы последний никаких мер не предпринимал ни к чему в данное время, ибо при последствиях вся ответственность падёт на него. Возможно, что содержание и было таким, что подтверждается раздражением Морозовского — человека последовательного, по‑своему честного и верного своему правительству. Действительно, если и после этой телеграммы поступит какой‑либо приказ от его положительного начальства — он исполнит его, чему свидетельством его слова: «Я не уйду отсюда, пусть меня бьют, убьют даже, но я не уйду, если же, действительно, государь подпишет какое‑либо постановление о смене правительства, то я уйду, конечно». И я уверена, что он так и сделает. Так думает и П., имеющий основания в это верить. Морозовский сказал ещё, что он не как Шебеко. Если верить этим достоверным штабным слухам, то полнейший абсурд, что Морозовский в думе с утра, в чем толпа уверена.
Говорят, что государь уже подписал свой отказ и согласие на управление комитету во главе с Родзянко. Но есть слухи также, что Николай арестован по дороге. Говорят, что массы петроградских солдат отправились в Красное Село с целью искать Александру Фёдоровну. В Петрограде пулемёты, бывшие ещё в руках прежнего правительства, уже переданы в руки управления первого комитета. В Петрограде, говорят, всё же не обошлось без стрельбы, а здесь сегодня я сама слышала два выстрела на Театральной площади . Всё ж убитых, кажется, не было.
Но только утром, видимо, желая провести на практике приказ Морозовского об осадном положении, хотели прежде всего отделить город от Замоскворечья, с этой целью не пропускали через мосты. Тут‑то вот и были убиты или тяжело ранены два солдата, свидетель этого Николай. Он говорит, что это было исполнение чисто воинского долга, ибо солдаты не послушали приказа своего начальника — офицера. Быть может, что и так. Что‑то будет ночью? Людей вооружённых масса. По рассказам А., в артиллерийских казармах разбили цейхгауз и многие вооружены именно хранившимся там оружием. Что‑то получит Морозовский из ставки — это много даст нового, ибо этот человек видимо всё иhttps://shm.ru/исполнит; какого‑то будет приказание? 3 часа ночи.
Публикация И.С. Ненарокомовой. Прошло 100 лет. Ячитаю ипереживаю, как будто всё это происходило недавно, было со мной. В приведённой записи только констатация того, что Ирина Соколова увидела иуслышала, ничего придуманного. Чувствуется даже некоторая отстранённость, никакой оценки событий. Ей, как ибольшинству, было ещё непонятно, правда ли, что всё перевернулось икакой же будет эта новая действительность.
Мне невольно вспоминаются 1991 и 1993 годы — перелом нашей жизни. Танки на улицах. Расстрел Белого дома. Останкино... Видно, каждому поколению суждено пережить свои трудности, трагедии, смену властей предержащих. Ине всем удаётся быстро вписаться вновую жизнь. Ирина Матвеевна Соколова продолжила образование вМосковском университете изатем поступила вГосударственный исторический музей, где сперерывом проработала научным сотрудником 30 лет, до самой смерти. Фотографии из семейного архива И.С. Ненарокомовой.
На илл.: Москва. Центральная часть. Фрагмент карты. Изд. «Товарищество Кушнерева», 1917 г. На главной странице: Сестра милосердия 356‑го фронтового госпиталя в Жмеринке Ирина Соколова с офицерами Юго‑Западного фронта. Фото 1916 г.
Примечания.
Цифры обозначают объекты на карте. — Прим. ред.
По-видимому, имеется в виду Третьяковский проезд.— Прим. ред.
* Читатели журнала выбрали эту статью лучшей публикацией 2017 года.
Печатается по: Из старой записной книжки. Публикация И.С. Ненарокомовой // Мир Музея. 2017. №12. С.27–31.