О том, как живёт и проявляется ироническое в российском культурном поле, рассказывает Владимир Дукельский, историк, музейный проектировщик.
Беседовала Ксения Сергазина
Владимир Юрьевич, вы долго работали с Юрием Петровичем Пищулиным, главным редактором нашего журнала. Знали ли вы, что он занимается творчеством Михаила Евграфовича Салтыкова‑Щедрина? Как это влияло на его характер?
Владимир Дукельский: Узнал, но не сразу. Но как только узнал, всё встало на свои места. У Юрия Петровича был слегка насмешливый взгляд. Человеку, с которым говорил Юрий Петрович, казалось, что он слегка иронически его воспринимает и с иронией к нему относится. Это был отчасти эффект линз, но не только. Мне, например, временами казалось, что по ходу нашего разговора Юрий Петрович сочиняет про меня какую‑то смешную историю, которую потом будет рассказывать другим. Он вообще выглядел очень, даже пугающе серьёзным, но при этом любил шутить!
Когда я познакомился с Юрием Петровичем, он работал заместителем директора Музея Революции, возглавлял Лабораторию музееведения. Его начальником, то есть директором, был пришедший из аппарата ЦК КПСС Фёдор Григорьевич Кротов [1]. Он привык действовать в своеобразной манере: например, давал распоряжение подготовить какой‑то документ, и Юрий Петрович его готовил.
Кротов сразу, не читая, возвращал его перечёркнутым крест‑накрест. Это была бюрократическая практика: первый вариант документа всегда считался плохим. Юрий Петрович относился к подобному поведению директора с юмором, прекрасно понимая, что среди многочисленных замов Кротова нет никого, способного сочинить что‑нибудь путное. Ироническое, слегка насмешливое отношение к собеседнику обезоруживало его оппонента. Глубоко уважая Юрия Петровича, я, например, не разделял его взглядов на журнал. Юрий Петрович, идя по пути уже не иронического, а профанического, считал, что журнал должен быть таким, чтобы «дядя Вася, сдув пену с кружки пива у пивного ларька, мог развернуть его и начать читать». Это цитата, я не утрирую, он ровно так и говорил. И невозможно было его переспорить.
Юрий Петрович мечтал о популярном журнале! Вообще же, по большому счёту, он должен был возглавить Гослитмузей, но не случилось. На мой взгляд, для музея это обернулось трагедией.
Юрий Петрович был молчун. Было ощущение, что он очень многое (это как раз к Салтыкову‑Щедрину!) проговаривает про себя. Людей это смущало, особенно тех, кто его не знал или мало знал. В его присутствии возникало ощущение, что он знает про тебя что‑то такое, чего ни посторонним, ни тебе самому знать не надо. Его строгость и жёсткость были как бы прожитыми им внутри себя, и были одним из его инструментов. У Салтыкова‑Щедрина ведь тоже жёсткая и горькая ирония. Казалось, что Юрий Петрович наделён той же самой горькой иронией по отношению ко всему происходящему вокруг, в том числе к Фёдору Григорьевичу Кротову, который начинал утро с чтения передовицы газеты «Правда», а потом подставлял в тексте «советский музей» вместо «советский народ». Получалось очень неплохо. Допускаю, что этот приём подсказал ему Юрий Петрович.
А у самого Михаила Евграфовича были предшественники в его острословии?
Владимир Дукельский: О! Конечно, были. Иногда кажется, что вся древнегреческая или вавилонская мифология — это сплошь сатира, прямо‑таки издевательство над собственными богами! Вместе с культурным влиянием Византии и переводными текстами на Русь проник юмор. Иными словами, ирония и сатира присутствовали в отечественной литературе и историографии с момента рождения. Удивляться не приходится, ведь это было время нерасчленённого исторического и мифологического сознания. Переходы между благоговением и насмешкой совершались легко, слёзы и смех быстро сменяли друг друга. Именно поэтому могло быть две формы поклонения божеству — почитание и осмеяние. Это никого не смущало, то и другое было сакральным.
В русских летописях исторические анекдоты естественным образом соседствуют с подробными записями и выдержками из документов. Составление летописи, тем более её переписывание и редактирование, наверное, было делом довольно занудным. Потому составители летописей, если и не осмеливались шутить сами, то вкладывали в уста исторических персонажей весьма ироничные и сатирические тирады. Скажем, воевода Ян Вышатич (ок. 1016–1106) во время восстания 1071 года на Белоозере спрашивает схваченного волхва, где пребывает его бог. Тот отвечает: «Сидит в бездне». И сразу становится понятно, что волхв почитает дьявола. Юмор самого летописца забавно переплетается с пересказом слов Яна Вышатича. Или вот Сидор Сназин спустя несколько столетий переписывает очередную новгородскую летопись. Он, разумеется, знает легенду о призвании варягов, но переделывает её в рассказ о трёх братьях‑разбойниках — Рюрике, Синеусе и Труворе, которые из Новгорода бежали в Киев, где их приняли. Не лишен юмора приведённый в летописи спор о том, кем же был Кий — князем или перевозчиком с другой стороны Днепра. Аргументом в пользу княжеского происхождения Кия служит факт его похода на Царьград, где он был принят царем. Беда в том, что летописцу неизвестно, когда этот факт имел место. Однако он находит выход и как бы в шутку сообщает, что Кий «был принят тем царём, при котором приходил». Получается что‑то вроде «Макар туда телят гонял, откуда после пригонял».
Ещё можно вспомнить летописный рассказ о новгородских банях: «То мовение себе творят, а не мучение». В Сказании о выборе веры, содержащемся в летописи, насмешкой, если не издевкой, звучат ответы князя Владимира посланцам отвергнутых религий. Наконец, в «Местях княгини Ольги» диалоги её с древлянскими сватами полны жестокой иронии. К примеру, заранее приготовив для них страшную смерть в яме, Ольга обещает «воздать им честь» и советует отказаться ехать на конях или идти пешком и потребовать, чтобы их отнесли на княжеский двор прямо в ладье! Их несут в ладье и сбрасывают в яму, а Ольга с откровенным сарказмом спрашивает: «Хороша ли вам честь моя, милые посланцы?» «Хуже Игоревой смерти», — отвечают несчастные.
Я никогда не занимался специально житийной литературой, но мне кажется, что и в апокрифах житий находилось порой место юмору. Вот Меркурий Смоленский (ум. 1239) отразил татарское нашествие на Смоленск. Пока герой спал, сын татарского начальника отрубил ему голову: он просыпается, а голова рядом. Что делать? Текст гласит: «Взяв голову в руку свою, а в другую поводья коня, пришёл обезглавленный в свой город» (то есть в Смоленск), — и когда дошёл он до ворот, вышла девушка по воду. Увидев святого без головы, она стала его грубо бранить за то, что он явился в город в таком виде. После чего Меркурий прямо возле ворот и умер.
Забавных вещей с юмористическими или саркастическими нотками в летописях немало. Да, они попали туда вместе с включенными в состав летописей произведениями литературы и фольклора, но, по большому счёту, стремление хоть отчасти беллетризировать описание истории было изначально. Оно сохранялось и в последующие столетия, поскольку труды историков предназначались прежде всего для чтения, а не заучивания с последующей сдачей экзамена. Дело, в конце концов, дошло до сатиры на сами исторические сочинения, и у А.К. Толстого в его «Истории государства Российского от Гостомысла до Тимашева» уже в названии содержится явный намёк на труд Н.М. Карамзина. Увы, в дальнейшем, несмотря на модерн, Серебряный век и даже революцию, поначалу снявшую все запреты, сатира с литературы на музеи так и не перекинулась. Конечно, в трудах историков школы М.Н. Покровского, как и на выставках первых послереволюционных лет, сатира в отношении царского режима и «классового врага» присутствовала, но затем всё недостаточно серьёзное было отброшено.
А почему, как вы считаете?
Владимир Дукельский: Ирония и сатира — это отличный способ вытащить на поверхность суть вещей и событий. Серьёзность и даже правда могут быть недостоверными, поскольку скользят по поверхности происходящего, не проникая внутрь. А ирония не будет ни смешной, ни понятой, если не ухватит главного. Кроме того, ирония работает с образами, которые могут быть даже фантазийными, то есть целиком литературными, но они сразу и навсегда отпечатываются в сознании того, кто слушает или смотрит! А цель музея как раз сформировать образ эпохи. Мой тесть, прошедший всю войну, весь в орденах и медалях, как большинство фронтовиков, не любил фильмы о войне. Но при этом он с удовольствием смотрел фильм «Женя, Женечка и „катюша“», где всё целиком придумано! Наверное, там были схвачены такие вещи, которые серьёзные фильмы о войне не передают.
Сатира часто утрирует, но создаёт абсолютно достоверное. Скажем, советские фильмы‑комедии — они просто зеркало советской жизни. К сожалению, ничего подобного этим фильмам в музеях не было создано. Почему? Потому что был провозглашён пресловутый принцип «научности и достоверности», который связывал по рукам и ногам. И главное, на самом деле, не обеспечивал ни научности, ни достоверности. Парадокс, но чем ближе реконструкция к своему прототипу, тем она фальшивее, тем больше в ней обмана. Правда, произошедшая позднее в музейных экспозициях подмена научности и достоверности модными или востребованными историческими спекуляциями оказалась такой же свинцово серьёзной.
Почему‑то да...
Владимир Дукельский: Отсутствие иронии и сатиры — как ни грустно, показатель творческой импотенции. Люди серьёзные и настроенные критически — это чаще всего люди нетворческие. Кроме того, в милых моему сердцу исторических и краеведческих музеях живёт глубинный страх вызвать неудовольствие начальства — департаментского, министерского, любого.
А результат какой? Сегодня по всей стране, как грибы, растут музеи СССР, которые строятся исключительно на вещах, которые не донесли до помойки. Сохранение предметно‑вещной среды ХХ века — дело благородное. Однако были ещё «Фитиль» для взрослых и «Ералаш» для детей. Были Райкин, Жванецкий, Иванов, Миронова и Менакер, можно дальше перечислять. Их сатирические сюжеты и репризы зал считывал мгновенно, и они могут рассказать об эпохе куда больше, чем старые радиолы и швейные машинки. Кто сегодня может привнести в музей юмор и сатиру?
Художники‑дизайнеры. Никита Сазонов со своей «Гайдарикой». Сатиру привносят игротехники, создатели компьютерных игр. Есть замечательный проект, придуманный в своё время мультимедийщиками из Музея истории религии — фестиваль «Музейный Гик»! В представленных на конкурс программах, фильмах и играх много смешного и весёлого, сатирического меньше, но тоже есть.
И детские программы, конечно. Там тоже много смешного.
Владимир Дукельский: Да, совершенно верно: в детских программах есть юмор, есть он и в сторителлинге. Вместе со сторителлингом приходит сатира. Потому что к истории, к прошлому, тоже можно относиться по‑разному. Можно восхищаться и принимать за образец славные дела предков, а можно иронически смотреть на тех же былинных богатырей.
Если мы обратимся к былинам, то найдём там не только доброе подтрунивание, но и довольно жёсткую сатиру. Вся дружина Вольги Всеславича не может выдернуть из земли сошку Микулы Селяниновича, которую тот поднимает одной рукой. Богатыри непрерывно хвастаются, спорят, чей кафтан красивее. А у Дюка Степановича кафтан с молодцем и девицей, которые, если его запахнуть, обнимаются, а если распахнуть — целуются.
Кстати, юмор был подхвачен в цикле мультфильмов про богатырей.
Да, фильмы великолепные и сделаны с большим чувством юмора. Но в оригиналах былин юмор всегда достаточно трагичен.
Задумывались ли вы когда‑нибудь, что произошло после того, как Илья Муромец сшиб Соловья‑разбойника с дуба? Они едут в родовое село Соловья‑разбойника, где богатырь видит всю родню Соловья — его сыновей и дочерей. И все они были белоглазые, светловолосые, друг на друга похожие. «Почему так?» — спрашивает Илья Муромец. А Соловей‑разбойник отвечает: «Дочь родится, за сына отдам. Сын родится, на дочери женю», — то есть описывается классическая эндогамная община. И дальше следует: «Не понравилось это Илье Муромцу и повырубил он их всех до единого».
Чужие.
Владимир Дукельский: Да. Я сознательно не касаюсь западноевропейских примеров. А там ведь всегда была Parodia sacra [2].
Карнавал?
Владимир Дукельский: Не только. В католической Европе на все церковные жанры — молитвы, псалмы, службы — на всё создавались пародии. Нужен был отдых от благоговейной серьёзности. Вот и сегодня: кто не твёрд в знании, кто сомневается в своей версии истории и оберегает её от кощунства, тот боится юмора и пародии. Ведь кто такой юродивый, юродство? Это тоже сатира, способ познания мира и предъявления истины через неё.
А в музейном мире могут быть юродивые?
Владимир Дукельский: Половина коллекционеров кажется окружающим юродивыми! Например, Володя Архипов собирает самодельные изделия советского времени. В Самарском музее был выставочный проект «Народный космос». Там были собраны вещи советского времени, сделанные из материалов, которые рабочие выносили со своих предприятий. Сергей Щукин, покупая новую французскую живопись, сам говорил, что он сумасшедший. Тогда никто не ценил этих работ.
Давайте посмотрим, что планируют российские музеи на 2026 год. Лучшие выставки 2026 года: «Под маской» (Музей русского импрессионизма), «Король шутов и дураков» (Центр Вознесенского), «Человек играющий» (Еврейский музей и центр толерантности), «Женщина спасёт мир» (Государственный Русский музей). Это не выборка, я читаю подряд. Игра, ирония на каждом шагу.
Получается, ирония ушла в слова — попала на вывески, в названия выставок, в музейные аннотации?
Владимир Дукельский: Я сказал бы, что слова и тексты — это важнейший канал проникновения иронии в экспозицию. Есть ли смешные вещи? Конечно, есть! Есть, например, утюг с рельефной головой Льва Толстого. Когда внутри утюга разгораются угли, получается, что Лев Толстой горит в геенне огненной. Утюг выпустили в тот момент, когда графа отлучили от Церкви. Есть штофы с пьяницами, которых утаскивают черти. Это тоже сатира. Довольно много шутливых рюмок с мухой для отучения от пьянства. Если задаться целью, можно набрать вещи с юмором, но у музейной экспозиции есть и другие инструменты. Например, композиция. Можно так скомпоновать вещи, что станет смешно, — сатира в этом случае рождается просто от перестановки слов или предметов.
В один областной краеведческий музей, не буду его называть, в какой‑то момент привезли Музей восковых фигур, а разместить их было негде. Поставили фигуры на первом этаже в отделе природы, сохранив при этом на месте все чучела и этикетки к ним.
Вместе с медведями и куропатками?
Владимир Дукельский: Да. Получилось очень смешно. Читаем «Волк обыкновенный» и видим фигуру исторического деятеля. Видел это собственными глазами.
Можно ли что‑то сделать с сознанием музейщиков, чтобы пробудить в них иронию? А то ведь они даже тексты нам пишут очень серьёзные.
Владимир Дукельский: Пишут серьёзные тексты и более того, боятся не то что сатиры, любой беллетризации. Отчасти из‑за этого к музею намертво приклеился журналистский штамп «пыльный и скучный».
Но вот приходят мультимедиа, а через них сатира в экспозицию проникает легко. И музейщики в этом случае её принимают. Появляется игра, дальше какой‑нибудь перформанс происходит в музейных залах. Принимается всё, что не касается впрямую выставленных предметов и исторической интерпретации, взятой из старого школьного учебника. У сотрудников литературных музеев всё получается гораздо лучше: выставки музея в Трубниковском содержат иронию и игру, потому что этими выставками занимаются сотрудники музея, владеющие навыками построением текста, в том числе сатирического.
Очень хочется, конечно, вбросить сатиру, шутку, юмор не только через тексты, но и через расположение вещей, через включение в экспозицию мультимедиа, сторителлинга, через игру с лентой времени. Хочется показать многозначность исторических процессов, их двойственность, показать возможность иронии по отношению к ним. Музею, как порождению Просвещения и романтизма, юмор даётся тяжело. Однако сегодня, когда музей перестал быть единственным источником информации, что‑то должно измениться. Может быть, как раз через ироничность. Во всяком случае, через преодоление свинцовой серьёзности музейного повествования.
Владимир Дукельский: Узнал, но не сразу. Но как только узнал, всё встало на свои места. У Юрия Петровича был слегка насмешливый взгляд. Человеку, с которым говорил Юрий Петрович, казалось, что он слегка иронически его воспринимает и с иронией к нему относится. Это был отчасти эффект линз, но не только. Мне, например, временами казалось, что по ходу нашего разговора Юрий Петрович сочиняет про меня какую‑то смешную историю, которую потом будет рассказывать другим. Он вообще выглядел очень, даже пугающе серьёзным, но при этом любил шутить!
Когда я познакомился с Юрием Петровичем, он работал заместителем директора Музея Революции, возглавлял Лабораторию музееведения. Его начальником, то есть директором, был пришедший из аппарата ЦК КПСС Фёдор Григорьевич Кротов [1]. Он привык действовать в своеобразной манере: например, давал распоряжение подготовить какой‑то документ, и Юрий Петрович его готовил.
Кротов сразу, не читая, возвращал его перечёркнутым крест‑накрест. Это была бюрократическая практика: первый вариант документа всегда считался плохим. Юрий Петрович относился к подобному поведению директора с юмором, прекрасно понимая, что среди многочисленных замов Кротова нет никого, способного сочинить что‑нибудь путное. Ироническое, слегка насмешливое отношение к собеседнику обезоруживало его оппонента. Глубоко уважая Юрия Петровича, я, например, не разделял его взглядов на журнал. Юрий Петрович, идя по пути уже не иронического, а профанического, считал, что журнал должен быть таким, чтобы «дядя Вася, сдув пену с кружки пива у пивного ларька, мог развернуть его и начать читать». Это цитата, я не утрирую, он ровно так и говорил. И невозможно было его переспорить.
Юрий Петрович мечтал о популярном журнале! Вообще же, по большому счёту, он должен был возглавить Гослитмузей, но не случилось. На мой взгляд, для музея это обернулось трагедией.
Юрий Петрович был молчун. Было ощущение, что он очень многое (это как раз к Салтыкову‑Щедрину!) проговаривает про себя. Людей это смущало, особенно тех, кто его не знал или мало знал. В его присутствии возникало ощущение, что он знает про тебя что‑то такое, чего ни посторонним, ни тебе самому знать не надо. Его строгость и жёсткость были как бы прожитыми им внутри себя, и были одним из его инструментов. У Салтыкова‑Щедрина ведь тоже жёсткая и горькая ирония. Казалось, что Юрий Петрович наделён той же самой горькой иронией по отношению ко всему происходящему вокруг, в том числе к Фёдору Григорьевичу Кротову, который начинал утро с чтения передовицы газеты «Правда», а потом подставлял в тексте «советский музей» вместо «советский народ». Получалось очень неплохо. Допускаю, что этот приём подсказал ему Юрий Петрович.
А у самого Михаила Евграфовича были предшественники в его острословии?
Владимир Дукельский: О! Конечно, были. Иногда кажется, что вся древнегреческая или вавилонская мифология — это сплошь сатира, прямо‑таки издевательство над собственными богами! Вместе с культурным влиянием Византии и переводными текстами на Русь проник юмор. Иными словами, ирония и сатира присутствовали в отечественной литературе и историографии с момента рождения. Удивляться не приходится, ведь это было время нерасчленённого исторического и мифологического сознания. Переходы между благоговением и насмешкой совершались легко, слёзы и смех быстро сменяли друг друга. Именно поэтому могло быть две формы поклонения божеству — почитание и осмеяние. Это никого не смущало, то и другое было сакральным.
В русских летописях исторические анекдоты естественным образом соседствуют с подробными записями и выдержками из документов. Составление летописи, тем более её переписывание и редактирование, наверное, было делом довольно занудным. Потому составители летописей, если и не осмеливались шутить сами, то вкладывали в уста исторических персонажей весьма ироничные и сатирические тирады. Скажем, воевода Ян Вышатич (ок. 1016–1106) во время восстания 1071 года на Белоозере спрашивает схваченного волхва, где пребывает его бог. Тот отвечает: «Сидит в бездне». И сразу становится понятно, что волхв почитает дьявола. Юмор самого летописца забавно переплетается с пересказом слов Яна Вышатича. Или вот Сидор Сназин спустя несколько столетий переписывает очередную новгородскую летопись. Он, разумеется, знает легенду о призвании варягов, но переделывает её в рассказ о трёх братьях‑разбойниках — Рюрике, Синеусе и Труворе, которые из Новгорода бежали в Киев, где их приняли. Не лишен юмора приведённый в летописи спор о том, кем же был Кий — князем или перевозчиком с другой стороны Днепра. Аргументом в пользу княжеского происхождения Кия служит факт его похода на Царьград, где он был принят царем. Беда в том, что летописцу неизвестно, когда этот факт имел место. Однако он находит выход и как бы в шутку сообщает, что Кий «был принят тем царём, при котором приходил». Получается что‑то вроде «Макар туда телят гонял, откуда после пригонял».
Ещё можно вспомнить летописный рассказ о новгородских банях: «То мовение себе творят, а не мучение». В Сказании о выборе веры, содержащемся в летописи, насмешкой, если не издевкой, звучат ответы князя Владимира посланцам отвергнутых религий. Наконец, в «Местях княгини Ольги» диалоги её с древлянскими сватами полны жестокой иронии. К примеру, заранее приготовив для них страшную смерть в яме, Ольга обещает «воздать им честь» и советует отказаться ехать на конях или идти пешком и потребовать, чтобы их отнесли на княжеский двор прямо в ладье! Их несут в ладье и сбрасывают в яму, а Ольга с откровенным сарказмом спрашивает: «Хороша ли вам честь моя, милые посланцы?» «Хуже Игоревой смерти», — отвечают несчастные.
Я никогда не занимался специально житийной литературой, но мне кажется, что и в апокрифах житий находилось порой место юмору. Вот Меркурий Смоленский (ум. 1239) отразил татарское нашествие на Смоленск. Пока герой спал, сын татарского начальника отрубил ему голову: он просыпается, а голова рядом. Что делать? Текст гласит: «Взяв голову в руку свою, а в другую поводья коня, пришёл обезглавленный в свой город» (то есть в Смоленск), — и когда дошёл он до ворот, вышла девушка по воду. Увидев святого без головы, она стала его грубо бранить за то, что он явился в город в таком виде. После чего Меркурий прямо возле ворот и умер.
Забавных вещей с юмористическими или саркастическими нотками в летописях немало. Да, они попали туда вместе с включенными в состав летописей произведениями литературы и фольклора, но, по большому счёту, стремление хоть отчасти беллетризировать описание истории было изначально. Оно сохранялось и в последующие столетия, поскольку труды историков предназначались прежде всего для чтения, а не заучивания с последующей сдачей экзамена. Дело, в конце концов, дошло до сатиры на сами исторические сочинения, и у А.К. Толстого в его «Истории государства Российского от Гостомысла до Тимашева» уже в названии содержится явный намёк на труд Н.М. Карамзина. Увы, в дальнейшем, несмотря на модерн, Серебряный век и даже революцию, поначалу снявшую все запреты, сатира с литературы на музеи так и не перекинулась. Конечно, в трудах историков школы М.Н. Покровского, как и на выставках первых послереволюционных лет, сатира в отношении царского режима и «классового врага» присутствовала, но затем всё недостаточно серьёзное было отброшено.
А почему, как вы считаете?
Владимир Дукельский: Ирония и сатира — это отличный способ вытащить на поверхность суть вещей и событий. Серьёзность и даже правда могут быть недостоверными, поскольку скользят по поверхности происходящего, не проникая внутрь. А ирония не будет ни смешной, ни понятой, если не ухватит главного. Кроме того, ирония работает с образами, которые могут быть даже фантазийными, то есть целиком литературными, но они сразу и навсегда отпечатываются в сознании того, кто слушает или смотрит! А цель музея как раз сформировать образ эпохи. Мой тесть, прошедший всю войну, весь в орденах и медалях, как большинство фронтовиков, не любил фильмы о войне. Но при этом он с удовольствием смотрел фильм «Женя, Женечка и „катюша“», где всё целиком придумано! Наверное, там были схвачены такие вещи, которые серьёзные фильмы о войне не передают.
Сатира часто утрирует, но создаёт абсолютно достоверное. Скажем, советские фильмы‑комедии — они просто зеркало советской жизни. К сожалению, ничего подобного этим фильмам в музеях не было создано. Почему? Потому что был провозглашён пресловутый принцип «научности и достоверности», который связывал по рукам и ногам. И главное, на самом деле, не обеспечивал ни научности, ни достоверности. Парадокс, но чем ближе реконструкция к своему прототипу, тем она фальшивее, тем больше в ней обмана. Правда, произошедшая позднее в музейных экспозициях подмена научности и достоверности модными или востребованными историческими спекуляциями оказалась такой же свинцово серьёзной.
Почему‑то да...
Владимир Дукельский: Отсутствие иронии и сатиры — как ни грустно, показатель творческой импотенции. Люди серьёзные и настроенные критически — это чаще всего люди нетворческие. Кроме того, в милых моему сердцу исторических и краеведческих музеях живёт глубинный страх вызвать неудовольствие начальства — департаментского, министерского, любого.
А результат какой? Сегодня по всей стране, как грибы, растут музеи СССР, которые строятся исключительно на вещах, которые не донесли до помойки. Сохранение предметно‑вещной среды ХХ века — дело благородное. Однако были ещё «Фитиль» для взрослых и «Ералаш» для детей. Были Райкин, Жванецкий, Иванов, Миронова и Менакер, можно дальше перечислять. Их сатирические сюжеты и репризы зал считывал мгновенно, и они могут рассказать об эпохе куда больше, чем старые радиолы и швейные машинки. Кто сегодня может привнести в музей юмор и сатиру?
Художники‑дизайнеры. Никита Сазонов со своей «Гайдарикой». Сатиру привносят игротехники, создатели компьютерных игр. Есть замечательный проект, придуманный в своё время мультимедийщиками из Музея истории религии — фестиваль «Музейный Гик»! В представленных на конкурс программах, фильмах и играх много смешного и весёлого, сатирического меньше, но тоже есть.
И детские программы, конечно. Там тоже много смешного.
Владимир Дукельский: Да, совершенно верно: в детских программах есть юмор, есть он и в сторителлинге. Вместе со сторителлингом приходит сатира. Потому что к истории, к прошлому, тоже можно относиться по‑разному. Можно восхищаться и принимать за образец славные дела предков, а можно иронически смотреть на тех же былинных богатырей.
Если мы обратимся к былинам, то найдём там не только доброе подтрунивание, но и довольно жёсткую сатиру. Вся дружина Вольги Всеславича не может выдернуть из земли сошку Микулы Селяниновича, которую тот поднимает одной рукой. Богатыри непрерывно хвастаются, спорят, чей кафтан красивее. А у Дюка Степановича кафтан с молодцем и девицей, которые, если его запахнуть, обнимаются, а если распахнуть — целуются.
Кстати, юмор был подхвачен в цикле мультфильмов про богатырей.
Да, фильмы великолепные и сделаны с большим чувством юмора. Но в оригиналах былин юмор всегда достаточно трагичен.
Задумывались ли вы когда‑нибудь, что произошло после того, как Илья Муромец сшиб Соловья‑разбойника с дуба? Они едут в родовое село Соловья‑разбойника, где богатырь видит всю родню Соловья — его сыновей и дочерей. И все они были белоглазые, светловолосые, друг на друга похожие. «Почему так?» — спрашивает Илья Муромец. А Соловей‑разбойник отвечает: «Дочь родится, за сына отдам. Сын родится, на дочери женю», — то есть описывается классическая эндогамная община. И дальше следует: «Не понравилось это Илье Муромцу и повырубил он их всех до единого».
Чужие.
Владимир Дукельский: Да. Я сознательно не касаюсь западноевропейских примеров. А там ведь всегда была Parodia sacra [2].
Карнавал?
Владимир Дукельский: Не только. В католической Европе на все церковные жанры — молитвы, псалмы, службы — на всё создавались пародии. Нужен был отдых от благоговейной серьёзности. Вот и сегодня: кто не твёрд в знании, кто сомневается в своей версии истории и оберегает её от кощунства, тот боится юмора и пародии. Ведь кто такой юродивый, юродство? Это тоже сатира, способ познания мира и предъявления истины через неё.
А в музейном мире могут быть юродивые?
Владимир Дукельский: Половина коллекционеров кажется окружающим юродивыми! Например, Володя Архипов собирает самодельные изделия советского времени. В Самарском музее был выставочный проект «Народный космос». Там были собраны вещи советского времени, сделанные из материалов, которые рабочие выносили со своих предприятий. Сергей Щукин, покупая новую французскую живопись, сам говорил, что он сумасшедший. Тогда никто не ценил этих работ.
Давайте посмотрим, что планируют российские музеи на 2026 год. Лучшие выставки 2026 года: «Под маской» (Музей русского импрессионизма), «Король шутов и дураков» (Центр Вознесенского), «Человек играющий» (Еврейский музей и центр толерантности), «Женщина спасёт мир» (Государственный Русский музей). Это не выборка, я читаю подряд. Игра, ирония на каждом шагу.
Получается, ирония ушла в слова — попала на вывески, в названия выставок, в музейные аннотации?
Владимир Дукельский: Я сказал бы, что слова и тексты — это важнейший канал проникновения иронии в экспозицию. Есть ли смешные вещи? Конечно, есть! Есть, например, утюг с рельефной головой Льва Толстого. Когда внутри утюга разгораются угли, получается, что Лев Толстой горит в геенне огненной. Утюг выпустили в тот момент, когда графа отлучили от Церкви. Есть штофы с пьяницами, которых утаскивают черти. Это тоже сатира. Довольно много шутливых рюмок с мухой для отучения от пьянства. Если задаться целью, можно набрать вещи с юмором, но у музейной экспозиции есть и другие инструменты. Например, композиция. Можно так скомпоновать вещи, что станет смешно, — сатира в этом случае рождается просто от перестановки слов или предметов.
В один областной краеведческий музей, не буду его называть, в какой‑то момент привезли Музей восковых фигур, а разместить их было негде. Поставили фигуры на первом этаже в отделе природы, сохранив при этом на месте все чучела и этикетки к ним.
Вместе с медведями и куропатками?
Владимир Дукельский: Да. Получилось очень смешно. Читаем «Волк обыкновенный» и видим фигуру исторического деятеля. Видел это собственными глазами.
Можно ли что‑то сделать с сознанием музейщиков, чтобы пробудить в них иронию? А то ведь они даже тексты нам пишут очень серьёзные.
Владимир Дукельский: Пишут серьёзные тексты и более того, боятся не то что сатиры, любой беллетризации. Отчасти из‑за этого к музею намертво приклеился журналистский штамп «пыльный и скучный».
Но вот приходят мультимедиа, а через них сатира в экспозицию проникает легко. И музейщики в этом случае её принимают. Появляется игра, дальше какой‑нибудь перформанс происходит в музейных залах. Принимается всё, что не касается впрямую выставленных предметов и исторической интерпретации, взятой из старого школьного учебника. У сотрудников литературных музеев всё получается гораздо лучше: выставки музея в Трубниковском содержат иронию и игру, потому что этими выставками занимаются сотрудники музея, владеющие навыками построением текста, в том числе сатирического.
Очень хочется, конечно, вбросить сатиру, шутку, юмор не только через тексты, но и через расположение вещей, через включение в экспозицию мультимедиа, сторителлинга, через игру с лентой времени. Хочется показать многозначность исторических процессов, их двойственность, показать возможность иронии по отношению к ним. Музею, как порождению Просвещения и романтизма, юмор даётся тяжело. Однако сегодня, когда музей перестал быть единственным источником информации, что‑то должно измениться. Может быть, как раз через ироничность. Во всяком случае, через преодоление свинцовой серьёзности музейного повествования.
Примечания:
- Ф.Г. Кротов (1918–? ) — кандидат исторических наук, директор Центрального Музей революции СССР. Работал в музее с 1974 по 1985 годы.
- От лат. «священный смех». Литературный жанр, использующий иронию для отношений со священным.
Печатается по: Свинцовая серьёзность музея. Беседа Ксении сергазиной с Владимиром Дукельским // Мир Музея. 2026. №1. С.8–10.
См.также: «Музей имеет право на свою версию археологии» Беседа Ларисы Плетниковой с Владимиром Дукельским // Мир Музея. 2024. №10. С.26–29.
Золото копаете? Беседа Ксении Сергазиной с Владимиром Дукельским // Мир Музея. 2023. №10. С.10–12.
Пищулин Ю.П. «...Это не история, а затмение» // Мир Музея. 2026. №1. С.13– 17.
Пищулин А. Десять лет без отца // Мир Музея. 2024. №5. С.8.
Гуреев М. Пошехонская мистерия // Мир Музея. 2026. №1. С.8–10.
Золото копаете? Беседа Ксении Сергазиной с Владимиром Дукельским // Мир Музея. 2023. №10. С.10–12.
Пищулин Ю.П. «...Это не история, а затмение» // Мир Музея. 2026. №1. С.13– 17.
Пищулин А. Десять лет без отца // Мир Музея. 2024. №5. С.8.
Гуреев М. Пошехонская мистерия // Мир Музея. 2026. №1. С.8–10.