Мы публикуем рассказ главного редактора нашего журнала о художниках-керамистах Анне Лепорской и Наталии Богдановой.
Алексей Пищулин
У моих мамы и бабушки... Нет, конечно, сначала у бабушки, а уж потом у мамы и лишь под самый конец у меня — была в Петербурге‑Ленинграде весьма необычная знакомая. Она с усмешкой называла себя Старой Анной; вслед за ней взяли привычку так её называть мы все. Её имя и судьба были окружены облаком многозначительных умолчаний, и весь масштаб её личности открывался мне постепенно.
Ровесница века (родилась аккурат в 1900 году), она с юности угодила в кипящий котёл русского художественного авангарда, а в дальнейшем умудрилась в самые кромешные ленинградские годы сохранить невредимыми для будущего десятки, если не сотни легендарных холстов (теперь они украшают лучшие российские и европейские музеи). В какой‑то тесной связи с ней постоянно всплывали в уклончивых разговорах имена культовых художников 1920‑х, и в первую очередь — Казимира Малевича. После войны, трудясь на легендарном ЛФЗ, Ленинградском фарфоровом заводе, она выросла в признанного классика советского фарфора, стала эталоном безупречного вкуса и художественного качества, позаимствованного прямиком из Серебряного века. А созданная ею посуда почиталась в доме как высшее достижение прикладного искусства. «Чашечки Старой Анны» не использовались в чаепитиях: они извлекались из буфета и демонстрировались «из рук», как подобает музейным предметам.
В нашей крошечной московской квартирке эта старая петербурженка вообще присутствовала постоянно и осязательно: я знал, что именно от неё мама получила в дар громадный серый том Библии, Божьей книги. Так что впервые в жизни я открыл для себя — в самом прямом смысле слова — Священное Писание тоже благодаря Старой Анне.
В середине 1970‑х маму включили в группу художников, отправлявшихся в творческую поездку в загнивающую Швецию. В скромных зарубежных отелях художников и художниц селили в лучшем случае по двое — по трое; поэтому было важно ещё в день отлёта, в аэропорту, снайперски точно выбрать себе спутника. В шведском вояже мама по наитию выбрала себе в спутницы бабушкину подругу — Старую Анну.
Лепорская ехала в Швецию с тайной целью. Кроме обязательной программы, предусмотренной организаторами, у неё были в поездке некоторые особенные планы. Из достоверных источников ей было ведомо, что в Стокгольме имеется книжный магазин, в котором продают русские книги. Книги книгам рознь: некоторые невозможно было не то что провезти через границу — страшно в руки взять! Но были и другие, не запрещённые, но дефицитные — Цветаева, Ахматова, Булгаков — отпечатанные в СССР, но совершенно недоступные нормальным людям; они парадоксально доставались тем, кто ограничивал их тиражи: закалённые партийные товарищи приобретали их в своих закрытых распределителях, наравне с колбасой и икрой.
Название улицы и номер дома, в котором располагался заветный магазин, Анна ещё в Ленинграде выучила наизусть, как адрес явочной квартиры. Обо всём этом она под большим секретом поведала маме.
При первой же возможности отколовшись от группы, провожаемые ухмылками и двусмысленными комментариями коллег, мама и Старая Анна покинули экскурсионный автобус, сказав, что «пройдутся по городу».
Автобус захлопнул створки дверей и погрузился в скандинавскую ночь, попыхивая дизельной гарью и оставив отважных дам одних на улице незнакомого европейского города.
Подойдя к яркой витрине магазина, они поводили пальцами по карте. Нашли нужную улицу и отправились наугад, поглядывая друг на друга многозначительно, как заговорщицы. На их счастье, центр шведской столицы оказался довольно компактным. Через какие‑нибудь полчаса они входили в огромный книжный магазин с широкими лестницами и стеллажами, уходящими под самый потолок.
Объяснить, чего они хотят, оказалось не так‑то просто. Мама предпочитала помалкивать. Старая Анна пробовала объясняться по‑французски; но хорошенькие, как птички, белоголовые скандинавские девочки французского не знали. Из подсобных помещений вызвали долговязого парнишку‑полиглота в тонких очках без оправы, объяснения продолжились на пальцах и на всех языках, доступных участникам переговоров. Наконец парнишка догадался, о чём речь: просияв, он жестами пригласил дамочек из России следовать за ним, прошёл в самый дальний угол, пододвинул лёгкую, хорошего дизайна металлическую лестницу и полез по ней наверх, в заоблачную высь. Женщины стояли внизу, задрав головы, и с замиранием сердца ждали, что продавец вернётся к ним со скрижалями Завета, как Моисей с Синая.
Вот он, прижимая к груди добычу, начал спускаться, осторожно ставя ноги на узкие ступеньки; вот спустился, повернулся к ним, сияя, и протянул с риском для жизни добытую в горних высях книгу.
«Михаил Шолохов „Поднятая целина“ (издательство „Советский писатель“)», — прочитали путешественницы на родном своём языке.
Поблагодарив, помотав головой, кое‑как выбравшись на улицу, они, глядя друг на друга, разразились нервным и не слишком радостным смехом.
Надо было, однако, как‑то добираться до гостиницы, где их ждал оплаченный коллективный ужин. Они опять стали возить пальцем по карте. По‑любому надо было выходить к фиорду, а там уже, осмотревшись, принимать решение о дальнейшем маршруте.
Обдирающе свежий ветер наждачил щёки, забирался в любую брешь в одежде. Когда они вышли к лаково блестевшей воде, обе промёрзли до звона. Но зато сразу увидели на том берегу, прямо напротив, голубые буквы названия своего отеля. Скандинавские боги показали им цель — и тут же занавесили её тюлем: из тёмной выси, как по команде, посыпался ледяной дождь, смешанный со снегом.
— Пошли, — сквозь сжатые зубы решительно прошипела Старая Анна и повернулась лицом к недружелюбной стихии.
Они успели сделать несколько шагов, наклонившись вперёд, против дувшего в лицо ветра. Но были остановлены.
— Фру!.. Дамер! Слута, мина дамер!
Кто‑то кричал им повелительно и спешил к ним, неразличимый в жидкой ледяной мороси. Они замерли, вглядываясь. Дождь лупил по щекам, мешал смотреть.
Наконец перед ними, отдуваясь, нарисовался пожилой господин в шляпе с пёрышком, уютно замотанный в огромный серый шарф. Глаза его слезились, он смотрел на них с ужасом и отчаянием.
— Мина дамер! — вскричал он вновь, театрально вздымая руки и перекрикивая шум летевших по мосту машин. — Такси?!
И он указал им на несколько ярких машинок с шашечками, приветливо пыхтевших на стоянке перед подъёмом на мост, как раз там, откуда они шли. И правда, зачем приличным дамам мокнуть под дождём, когда к их услугам — блага цивилизации?
И тут эталонная представительница петербургской аристократии, образец культуры и самообладания, открыла рот и по‑русски прокричала прямо в снежную скандинавскую круговерть такие древние и могучие слова, что приличный скандинавский господин затрясся, отпрянул и рассыпался на атомы: прыгая по лужам, как желатиновые бусины, они посыпались с моста в тёмную воду фиорда.
Потом Старая Анна вновь плотно сжала синие губы, повернулась и без оглядки устремилась к своей далёкой цели, едва различимой на том берегу. Маме ничего не оставалось, как последовать за ней.
Пищулин А. Этюдник. М., 2018. С. 23.
Ровесница века (родилась аккурат в 1900 году), она с юности угодила в кипящий котёл русского художественного авангарда, а в дальнейшем умудрилась в самые кромешные ленинградские годы сохранить невредимыми для будущего десятки, если не сотни легендарных холстов (теперь они украшают лучшие российские и европейские музеи). В какой‑то тесной связи с ней постоянно всплывали в уклончивых разговорах имена культовых художников 1920‑х, и в первую очередь — Казимира Малевича. После войны, трудясь на легендарном ЛФЗ, Ленинградском фарфоровом заводе, она выросла в признанного классика советского фарфора, стала эталоном безупречного вкуса и художественного качества, позаимствованного прямиком из Серебряного века. А созданная ею посуда почиталась в доме как высшее достижение прикладного искусства. «Чашечки Старой Анны» не использовались в чаепитиях: они извлекались из буфета и демонстрировались «из рук», как подобает музейным предметам.
В нашей крошечной московской квартирке эта старая петербурженка вообще присутствовала постоянно и осязательно: я знал, что именно от неё мама получила в дар громадный серый том Библии, Божьей книги. Так что впервые в жизни я открыл для себя — в самом прямом смысле слова — Священное Писание тоже благодаря Старой Анне.
В середине 1970‑х маму включили в группу художников, отправлявшихся в творческую поездку в загнивающую Швецию. В скромных зарубежных отелях художников и художниц селили в лучшем случае по двое — по трое; поэтому было важно ещё в день отлёта, в аэропорту, снайперски точно выбрать себе спутника. В шведском вояже мама по наитию выбрала себе в спутницы бабушкину подругу — Старую Анну.
Лепорская ехала в Швецию с тайной целью. Кроме обязательной программы, предусмотренной организаторами, у неё были в поездке некоторые особенные планы. Из достоверных источников ей было ведомо, что в Стокгольме имеется книжный магазин, в котором продают русские книги. Книги книгам рознь: некоторые невозможно было не то что провезти через границу — страшно в руки взять! Но были и другие, не запрещённые, но дефицитные — Цветаева, Ахматова, Булгаков — отпечатанные в СССР, но совершенно недоступные нормальным людям; они парадоксально доставались тем, кто ограничивал их тиражи: закалённые партийные товарищи приобретали их в своих закрытых распределителях, наравне с колбасой и икрой.
Название улицы и номер дома, в котором располагался заветный магазин, Анна ещё в Ленинграде выучила наизусть, как адрес явочной квартиры. Обо всём этом она под большим секретом поведала маме.
При первой же возможности отколовшись от группы, провожаемые ухмылками и двусмысленными комментариями коллег, мама и Старая Анна покинули экскурсионный автобус, сказав, что «пройдутся по городу».
Автобус захлопнул створки дверей и погрузился в скандинавскую ночь, попыхивая дизельной гарью и оставив отважных дам одних на улице незнакомого европейского города.
Подойдя к яркой витрине магазина, они поводили пальцами по карте. Нашли нужную улицу и отправились наугад, поглядывая друг на друга многозначительно, как заговорщицы. На их счастье, центр шведской столицы оказался довольно компактным. Через какие‑нибудь полчаса они входили в огромный книжный магазин с широкими лестницами и стеллажами, уходящими под самый потолок.
Объяснить, чего они хотят, оказалось не так‑то просто. Мама предпочитала помалкивать. Старая Анна пробовала объясняться по‑французски; но хорошенькие, как птички, белоголовые скандинавские девочки французского не знали. Из подсобных помещений вызвали долговязого парнишку‑полиглота в тонких очках без оправы, объяснения продолжились на пальцах и на всех языках, доступных участникам переговоров. Наконец парнишка догадался, о чём речь: просияв, он жестами пригласил дамочек из России следовать за ним, прошёл в самый дальний угол, пододвинул лёгкую, хорошего дизайна металлическую лестницу и полез по ней наверх, в заоблачную высь. Женщины стояли внизу, задрав головы, и с замиранием сердца ждали, что продавец вернётся к ним со скрижалями Завета, как Моисей с Синая.
Вот он, прижимая к груди добычу, начал спускаться, осторожно ставя ноги на узкие ступеньки; вот спустился, повернулся к ним, сияя, и протянул с риском для жизни добытую в горних высях книгу.
«Михаил Шолохов „Поднятая целина“ (издательство „Советский писатель“)», — прочитали путешественницы на родном своём языке.
Поблагодарив, помотав головой, кое‑как выбравшись на улицу, они, глядя друг на друга, разразились нервным и не слишком радостным смехом.
Надо было, однако, как‑то добираться до гостиницы, где их ждал оплаченный коллективный ужин. Они опять стали возить пальцем по карте. По‑любому надо было выходить к фиорду, а там уже, осмотревшись, принимать решение о дальнейшем маршруте.
Обдирающе свежий ветер наждачил щёки, забирался в любую брешь в одежде. Когда они вышли к лаково блестевшей воде, обе промёрзли до звона. Но зато сразу увидели на том берегу, прямо напротив, голубые буквы названия своего отеля. Скандинавские боги показали им цель — и тут же занавесили её тюлем: из тёмной выси, как по команде, посыпался ледяной дождь, смешанный со снегом.
— Пошли, — сквозь сжатые зубы решительно прошипела Старая Анна и повернулась лицом к недружелюбной стихии.
Они успели сделать несколько шагов, наклонившись вперёд, против дувшего в лицо ветра. Но были остановлены.
— Фру!.. Дамер! Слута, мина дамер!
Кто‑то кричал им повелительно и спешил к ним, неразличимый в жидкой ледяной мороси. Они замерли, вглядываясь. Дождь лупил по щекам, мешал смотреть.
Наконец перед ними, отдуваясь, нарисовался пожилой господин в шляпе с пёрышком, уютно замотанный в огромный серый шарф. Глаза его слезились, он смотрел на них с ужасом и отчаянием.
— Мина дамер! — вскричал он вновь, театрально вздымая руки и перекрикивая шум летевших по мосту машин. — Такси?!
И он указал им на несколько ярких машинок с шашечками, приветливо пыхтевших на стоянке перед подъёмом на мост, как раз там, откуда они шли. И правда, зачем приличным дамам мокнуть под дождём, когда к их услугам — блага цивилизации?
И тут эталонная представительница петербургской аристократии, образец культуры и самообладания, открыла рот и по‑русски прокричала прямо в снежную скандинавскую круговерть такие древние и могучие слова, что приличный скандинавский господин затрясся, отпрянул и рассыпался на атомы: прыгая по лужам, как желатиновые бусины, они посыпались с моста в тёмную воду фиорда.
Потом Старая Анна вновь плотно сжала синие губы, повернулась и без оглядки устремилась к своей далёкой цели, едва различимой на том берегу. Маме ничего не оставалось, как последовать за ней.
Пищулин А. Этюдник. М., 2018. С. 23.
Анна Лепорская
Скульптор создаёт модели для производства форм, в которые заливается шликер. Готовые отливки расписывает художник по фарфору. Создание модели может занимать несколько лет, и на одной форме может быть сотни разных рисунков. Сейчас мастера занимаются и формой, и росписью, раньше же чётко разделяли работу скульптора и работу художника.
Ученица Малевича Анна Александровна Лепорская (1900–1982) занималась именно моделями. В 1945 году она сделала свой первый сервиз, а с 1948 года стала работать на ЛФЗ. Расцвет её творчества начался в 1950‑е годы.
Некоторые из форм, созданных А.А. Лепорской в советское время, до сих пор тиражируются на производстве.
Подготовил Алексей Ковалёв.
Скульптор создаёт модели для производства форм, в которые заливается шликер. Готовые отливки расписывает художник по фарфору. Создание модели может занимать несколько лет, и на одной форме может быть сотни разных рисунков. Сейчас мастера занимаются и формой, и росписью, раньше же чётко разделяли работу скульптора и работу художника.
Ученица Малевича Анна Александровна Лепорская (1900–1982) занималась именно моделями. В 1945 году она сделала свой первый сервиз, а с 1948 года стала работать на ЛФЗ. Расцвет её творчества начался в 1950‑е годы.
Некоторые из форм, созданных А.А. Лепорской в советское время, до сих пор тиражируются на производстве.
Подготовил Алексей Ковалёв.
На фото: А.А. Лепорская с новым сервизом формы «Нева». Ленинград. Фото 1964 г.
Печатается по: Пищулин А. Книжная экспедиция // Мир Музея. 2026. №7. С.29–30.
См. также: Пищулин А. Из персти земной // Мир Музея. 2021. №1. С.2–4.
Пищулин А. По форме, по форме... // Мир Музея. 2024. №12. С.26–27.
Пищулин А. Окно в Зазеркалье // Мир Музея. 2022. №8. С.35–36.
Пищулин А. – Что это, Берримор? – Гравюра, сэр! // Мир Музея. 2022. №8. С.17–28.
Пищулин А. Приоткрытая дверь // Мир Музея. 2023. №11. С.8–11.
Пищулин А. По форме, по форме... // Мир Музея. 2024. №12. С.26–27.
Пищулин А. Окно в Зазеркалье // Мир Музея. 2022. №8. С.35–36.
Пищулин А. – Что это, Берримор? – Гравюра, сэр! // Мир Музея. 2022. №8. С.17–28.
Пищулин А. Приоткрытая дверь // Мир Музея. 2023. №11. С.8–11.