О фольклоре и фольклористах рассказывает Андрей Мороз, профессор Школы филологических наук Высшей школы экономики, профессор Института филологии и истории Российского государственного гуманитарного университета.
Беседовала Ксения Сергазина
Андрей Борисович, расскажите о фольклоре как о термине. Что это?
Андрей Мороз: Очень долгая история, я могу час говорить об этом. Есть идея, что фольклор — это какая‑то глубокая архаика, то, что существовало до литературы (поэтому в советских и нынешних вузах фольклористику часто преподавали специалисты по древнерусской литературе).
Предполагалось, что фольклор мёртв?
Андрей Мороз: Ну как мёртв? Агонизирует. Потому что экспедиции‑то всё‑таки существовали, даже довольно много.
К концу XѴIII – первой половине XIX века возник интерес к фольклорным текстам — и все стали думать, что же это. Поэзия — тут не поспоришь, потому что имеет эстетическую ценность. Но кто носитель фольклора? Неграмотные крестьяне. Считали: в древние времена какие‑то люди что‑то насочиняли — и это сохранилось в народной памяти.
Студентам я часто говорю о том, что среди первой волны фольклористов в первой половине XIX века было довольно заметное число археологов, включая Уильяма Томса (1803 – 1885), который ввёл в науку «фольклор» как термин. Как археолог выкапывает из‑под земли осколки и черепки и реконструирует горшки, так и фольклорист достаёт из «крестьянской массы», как из земли, осколки древних преданий, или языческих молитв, или примитивных заговоров.
Собирает только то, что осталось.
Андрей Мороз: Ну да. Это клише, конечно. Считалось, что как раз благодаря тому, что крестьяне были неграмотными, они ничего от себя прибавить не могут. И эта точка зрения во многом не изжита и сегодня. Отсюда идея, что фольклор — это предлитература. А второе клише, которое тоже отчасти существует, что фольклор — это некоторый зародыш художественной литературы, её устный аналог. Отсюда термин «устное народное творчество». От этих клише западная фольклористика начала отходить в первой половине XX века, а советская так с ними и дожила до конца советскости.
Именно из‑за интереса к простому народу?
Андрей Мороз: По многим причинам. Тут в некотором смысле так повлияла косность. В советской академической номенклатуре, отчасти унаследованной от немецкой, все области знания должны были быть распределены между основными направлениями в науке. Есть народная культура, так же как есть и не народная культура. Культура делится на материальную и духовную. Духовная культура — это художественные произведения. Словесность — это художественные произведения. Чем же мы восхищаемся в фольклоре? Тем, что это поэтические произведения, художественные. Соответственно, фольклор попадает в сферу филологических наук, конкретно литературоведения.
Именитый и титулованный фольклорист, тогда ещё будущий академик Юрий Матвеевич Соколов (1889 – 1941) в 1931 году так и заявил, что фольклор — это часть литературы и фольклористика должна анализировать тексты литературоведческими методами, методами марксистско‑ленинского литературоведения.
А материальную культуру исследуют этнография, исторические науки, вспомогательные исторические дисциплины. И так оно и было до 1990‑х годов.
В 1990‑е появился интерес к культуре повседневности.
Андрей Мороз: В 1990‑е отменили идеологические рамки.
Тот же Юрий Соколов в 1920‑е годы активно пытался собирать некрестьянский фольклор. У него была очень важная идея — собирать фольклор других социальных слоёв, вплоть до уголовников. Но оказалось, что это никому не нужно, а такого фольклора, который был бы нужен советской власти, то есть рабочего фольклора, не было — не пели рабочие песни за свободу трудового народа против эксплуататоров, а пели «пошлые» «мещанские» романсы. Или уголовные песни. В результате всё собранное тогда так и не было опубликовано.
Выходило, что есть фольклор правильный и неправильный. Неправильным оказался не только «пошлый» «мещанский», но и эротический, и магический, и религиозный. Всё, что не вписывалось в известные идеологические рамки. Соответственно, заветные сказки Александра Николаевича Афанасьева (1826 – 1871), которые отчасти про попов, а отчасти эротические, были опубликованы первый раз через год после его смерти в Швейцарии, а в России — уже в постсоветское время.
Разве советские частушки не считались фольклором?
Андрей Мороз: Считались. Но частушки нужно было сильно цензурировать. Частушки — как раз новый фольклор, которого фольклористы рубежа XIX – XX веков по большей части чурались, считали, что это опошление, разложение. А в советское время частушки вошли в научную литературу как фольклор заводских слобод, окраин, как тот самый рабочий фольклор. Но частушки рассчитаны на то, чтобы возникать спонтанно. И поэтому это довольно опасный жанр.
Правильно ли я понимаю, что в рамках литературоведческой парадигмы, говоря о фольклоре, в большей степени имели в виду текст, а не контекст?
Андрей Мороз: Да, контекст вообще, и этнографический контекст в частности, выходил за рамки исследований. Новые ракурсы открываются только в позднесоветское время, когда, например, вышла «Специфика фольклора в свете теории информации» Кирилла Чистова (1975). И сейчас единого понимания того, что мы считаем фольклором, в принципе, нет. Александр Панченко предложил вообще отказаться от этого термина.
И чем заменить его?
Андрей Мороз: Смотря о чём пишешь. У Панченко это «крестьянская религиозность» или «религиозность малых групп», например. Вопрос не в том, чтобы одно слово отменить, а другое придумать, а в том, что самого явления как такового как бы и не существует. Ведь сам термин «фольклор» — продукт эпохи романтизма, а эпоха предполагала, что существует некий народ как субъект. У него есть душа, характер, чаяния, собственное творчество и так далее.
Но когда мы говорим о городском фольклоре, о фольклоре малых социальных групп, всегда возникает вопрос, это фольклор или не фольклор и почему. Априори фольклор должен быть анонимным, лишённым авторства. Но кто‑то же должен был эти слова составить? Был ли автор у этого фольклорного текста? И точно ли этот текст фольклорный, если у него был автор? И, с другой стороны, исследования эпического сказительства, начиная с Миллмана Пэрри (1902 – 1935) и Альфреда Лорда (1912 – 1991), говорят нам, что фольклор вообще не держится в памяти, это импровизация.
Когда слово «фольклор» возникло, оно относилось к корпусу текстов, которые существовали в крестьянской среде, понимаемой как единый организм. В действительности сейчас нет ни этой среды, ни этого корпуса текстов, а есть совершенно другие явления, которые живут по другим законам.
Собственно, термин «фольклор», если быть последовательным его поборником, предполагает, что всё то, что возникает позже, это не фольклор, а как бы его разрушение. Например, у нас есть записанная в экспедиции песня. В логике эпохи романтизма мы воспринимаем её как искажённую «правильную» фольклорную песню. Но ведь слово «правильный» применительно к фольклору недопустимо! А если мы говорим об этой песне как о живой традиции, то мы должны учитывать все механизмы её сохранения, изменения, трансляции — в том числе медийность и вторичную фольклоризацию.
И сегодня в науке есть не столько интерес к самому языку, сколько к нарративам?
Андрей Мороз: Это и есть, в общем, один из аспектов фольклористики — понимать, как выстраивается нарратив. И нужно помнить: деревенский житель, выросший в системе традиционной культуры, в своих рассказах будет использовать клише.
Знаете ли вы музейщиков, которые занимаются сбором устных историй, устраивают фольклорные или этнографические экспедиции?
Андрей Мороз: Мы долгое время взаимодействовали с Каргопольским и Вельским музеями, оба вели экспедиционную работу.
Отличается их подход от вашего?
Андрей Мороз: Любой подход отличается, естественно. Они большей частью собирали материальные объекты, но что‑то и записывали. Вельский музей сотрудничает с Российским этнографическим музеем, да и сам РЭМ, вообще говоря, постоянно занимается полевой работой.
А что такое вообще удачная экспедиция? Бывает такое?
Андрей Мороз: Я бы сказал, что не бывает неудачных. Всегда можно что‑то записать. И даже если как‑то материал идёт совсем плохо, есть повод подумать почему. Бывает, попадаешь в такое село, в котором до тебя в прошлом году кто‑нибудь уже поработал (нет же никакой скоординированности экспедиций). Или, скажем, село находится на какой‑то туристической трассе, местных просто замучили чужие люди, они уже ничего не хотят никому не рассказывать.
Но всегда важны человеческие отношения! Когда ты уезжаешь, бывает, связи с людьми сохраняются, но это, к сожалению, случается довольно редко. Не хватает сил поддерживать все связи. А для них это может быть очень важным событием... Но бывает по‑разному. Вот я недавно общался с питерскими коллегами, так они уже лет шесть ездят в одно и то же село. Понятно, что их там ждут, они уже свои. И они поддерживают эти связи, и дружеские отношения возникают, и уже нет барьера свои / чужие.
Но истории же тоже конечные, есть ограниченное число историй, которые человек может про себя рассказать...
Андрей Мороз: Истории историями, но можно же наблюдать за разными другими процессами. Конфликтами, например, или даже за сбором ягод. Мы никогда не узнаем, как они ходят по ягоды, потому что для этого надо не просто идти с ними, с их компанией, а идти так, чтобы никак не отсвечивать. А чтобы не отсвечивать, надо быть уже приглядевшимися. Или знахари какие‑нибудь местные. Ну понятно, мы приезжаем и быстро узнаем, кто в деревне знахарка. Но в лучшем случае мы можем взять у неё интервью или привести к ней человека с занозой или с ожогом. Хотя... была у меня такая знахарка в Каргополе. К сожалению, уже умерла давно. В экспедиции мы познакомились с ней, разговорили её. А она такая была женщина, в общем, не без честолюбия.
И она разрешила нам снимать — и не просто себя, а снимать, как она лечит других людей, у меня есть подборка видео. А дальше мы общались уже в другом формате: если я оказывался в Каргополе, я шёл к этой Ксении Ильиничне в гости. И видел, что у неё всегда сидят люди, отбоя не было. У неё на двери висела бумажка с часами приёма! И два дня в неделю выезды. Это значит, за ней присылали машину из деревень и она туда ездила.
А насколько часто бывают студенческие экспедиции и как вообще студенты отзываются об экспедициях?
Андрей Мороз: Бывают они настолько часто, насколько позволяет финансирование. Мои экспедиции происходят по большей части в рамках студенческой практики. Поэтому, соответственно, раз в год в РГГУ и раз в год в ВШЭ. У Вышки с финансированием получше, там есть другие возможности, поэтому иногда мы срываемся и ещё как‑нибудь, среди года, а не только летом.
От РГГУ ездим традиционно в Архангельскую область, с 1993 года, больше 30 лет. Мы по большей части обследуем юг Архангельской области, последние годы — Устьянский район. Приезжаем в более или менее крупное село, селимся там и две недели ходим, разговариваем с людьми. На следующий год едем в какое‑нибудь соседнее село. Используем кустовой метод — живя в селе, посещаем окрестные деревни. Потом переезжаем.
Как вы готовите студентов? Есть специальный семинар?
Андрей Мороз: Обязательно готовлю. Две задачи преследую.
Во‑первых, отсев — на первый зов прибегает всегда раза в три больше народа, чем нужно. Нужно их отсеять. У них же романтические представления о том, что будет в экспедиции. Я пытаюсь объяснить, что большая часть времени — это рутина, не всегда и не всем приятная. И когда они это понимают, то начинают отсеиваться, остаются те, кто в большей степени мотивирован.
Вторая задача — подготовить студентов к полю, к полевой работе, чтобы они понимали, что им делать, когда они в первый раз придут в чужой дом. Плюс мы договариваемся, что расшифровываем всё на месте, в поле, и, соответственно, первый опыт расшифровки они получают здесь. Я распределяю новых студентов между участниками прежних экспедиций, которые уже имеют опыт, и те один на один занимаются, обучают новичков.
Есть какие‑то предостережения?
Андрей Мороз: Ездят в основном девушки‑филологи; я им говорю, что девушкам не следует курить на виду, потому что в деревнях для женщины курение — это признак распущенности. Нельзя одеваться слишком вызывающе. Раньше это было более актуально, потому что сразу приманивало местных парней, даже создавало какие‑то конфликтные ситуации, что очень мешает работе.
А что потом происходит с экспедиционными материалами?
Андрей Мороз: Мы создаём онлайн‑архивы. Есть архив в РГГУ, есть в ВШЭ. Все они в открытом доступе, без регистрации. Данные, конечно, анонимизированные — нет персональных данных информантов, нет визуальной информации, но расшифровки интервью лежат. Ну, и публикуем время от времени.
Так всё‑таки всё записанное — фольклор или нет?
Андрей Мороз: Я бы не сказал,
что это важно. Меня слово «фольклор» не пугает, но идея разложить всё по полочкам кажется мне не очень приемлемой. Среди фольклористов есть шутка: «Фольклор — это то, чем занимаются фольклористы».
Андрей Мороз: Очень долгая история, я могу час говорить об этом. Есть идея, что фольклор — это какая‑то глубокая архаика, то, что существовало до литературы (поэтому в советских и нынешних вузах фольклористику часто преподавали специалисты по древнерусской литературе).
Предполагалось, что фольклор мёртв?
Андрей Мороз: Ну как мёртв? Агонизирует. Потому что экспедиции‑то всё‑таки существовали, даже довольно много.
К концу XѴIII – первой половине XIX века возник интерес к фольклорным текстам — и все стали думать, что же это. Поэзия — тут не поспоришь, потому что имеет эстетическую ценность. Но кто носитель фольклора? Неграмотные крестьяне. Считали: в древние времена какие‑то люди что‑то насочиняли — и это сохранилось в народной памяти.
Студентам я часто говорю о том, что среди первой волны фольклористов в первой половине XIX века было довольно заметное число археологов, включая Уильяма Томса (1803 – 1885), который ввёл в науку «фольклор» как термин. Как археолог выкапывает из‑под земли осколки и черепки и реконструирует горшки, так и фольклорист достаёт из «крестьянской массы», как из земли, осколки древних преданий, или языческих молитв, или примитивных заговоров.
Собирает только то, что осталось.
Андрей Мороз: Ну да. Это клише, конечно. Считалось, что как раз благодаря тому, что крестьяне были неграмотными, они ничего от себя прибавить не могут. И эта точка зрения во многом не изжита и сегодня. Отсюда идея, что фольклор — это предлитература. А второе клише, которое тоже отчасти существует, что фольклор — это некоторый зародыш художественной литературы, её устный аналог. Отсюда термин «устное народное творчество». От этих клише западная фольклористика начала отходить в первой половине XX века, а советская так с ними и дожила до конца советскости.
Именно из‑за интереса к простому народу?
Андрей Мороз: По многим причинам. Тут в некотором смысле так повлияла косность. В советской академической номенклатуре, отчасти унаследованной от немецкой, все области знания должны были быть распределены между основными направлениями в науке. Есть народная культура, так же как есть и не народная культура. Культура делится на материальную и духовную. Духовная культура — это художественные произведения. Словесность — это художественные произведения. Чем же мы восхищаемся в фольклоре? Тем, что это поэтические произведения, художественные. Соответственно, фольклор попадает в сферу филологических наук, конкретно литературоведения.
Именитый и титулованный фольклорист, тогда ещё будущий академик Юрий Матвеевич Соколов (1889 – 1941) в 1931 году так и заявил, что фольклор — это часть литературы и фольклористика должна анализировать тексты литературоведческими методами, методами марксистско‑ленинского литературоведения.
А материальную культуру исследуют этнография, исторические науки, вспомогательные исторические дисциплины. И так оно и было до 1990‑х годов.
В 1990‑е появился интерес к культуре повседневности.
Андрей Мороз: В 1990‑е отменили идеологические рамки.
Тот же Юрий Соколов в 1920‑е годы активно пытался собирать некрестьянский фольклор. У него была очень важная идея — собирать фольклор других социальных слоёв, вплоть до уголовников. Но оказалось, что это никому не нужно, а такого фольклора, который был бы нужен советской власти, то есть рабочего фольклора, не было — не пели рабочие песни за свободу трудового народа против эксплуататоров, а пели «пошлые» «мещанские» романсы. Или уголовные песни. В результате всё собранное тогда так и не было опубликовано.
Выходило, что есть фольклор правильный и неправильный. Неправильным оказался не только «пошлый» «мещанский», но и эротический, и магический, и религиозный. Всё, что не вписывалось в известные идеологические рамки. Соответственно, заветные сказки Александра Николаевича Афанасьева (1826 – 1871), которые отчасти про попов, а отчасти эротические, были опубликованы первый раз через год после его смерти в Швейцарии, а в России — уже в постсоветское время.
Разве советские частушки не считались фольклором?
Андрей Мороз: Считались. Но частушки нужно было сильно цензурировать. Частушки — как раз новый фольклор, которого фольклористы рубежа XIX – XX веков по большей части чурались, считали, что это опошление, разложение. А в советское время частушки вошли в научную литературу как фольклор заводских слобод, окраин, как тот самый рабочий фольклор. Но частушки рассчитаны на то, чтобы возникать спонтанно. И поэтому это довольно опасный жанр.
Правильно ли я понимаю, что в рамках литературоведческой парадигмы, говоря о фольклоре, в большей степени имели в виду текст, а не контекст?
Андрей Мороз: Да, контекст вообще, и этнографический контекст в частности, выходил за рамки исследований. Новые ракурсы открываются только в позднесоветское время, когда, например, вышла «Специфика фольклора в свете теории информации» Кирилла Чистова (1975). И сейчас единого понимания того, что мы считаем фольклором, в принципе, нет. Александр Панченко предложил вообще отказаться от этого термина.
И чем заменить его?
Андрей Мороз: Смотря о чём пишешь. У Панченко это «крестьянская религиозность» или «религиозность малых групп», например. Вопрос не в том, чтобы одно слово отменить, а другое придумать, а в том, что самого явления как такового как бы и не существует. Ведь сам термин «фольклор» — продукт эпохи романтизма, а эпоха предполагала, что существует некий народ как субъект. У него есть душа, характер, чаяния, собственное творчество и так далее.
Но когда мы говорим о городском фольклоре, о фольклоре малых социальных групп, всегда возникает вопрос, это фольклор или не фольклор и почему. Априори фольклор должен быть анонимным, лишённым авторства. Но кто‑то же должен был эти слова составить? Был ли автор у этого фольклорного текста? И точно ли этот текст фольклорный, если у него был автор? И, с другой стороны, исследования эпического сказительства, начиная с Миллмана Пэрри (1902 – 1935) и Альфреда Лорда (1912 – 1991), говорят нам, что фольклор вообще не держится в памяти, это импровизация.
Когда слово «фольклор» возникло, оно относилось к корпусу текстов, которые существовали в крестьянской среде, понимаемой как единый организм. В действительности сейчас нет ни этой среды, ни этого корпуса текстов, а есть совершенно другие явления, которые живут по другим законам.
Собственно, термин «фольклор», если быть последовательным его поборником, предполагает, что всё то, что возникает позже, это не фольклор, а как бы его разрушение. Например, у нас есть записанная в экспедиции песня. В логике эпохи романтизма мы воспринимаем её как искажённую «правильную» фольклорную песню. Но ведь слово «правильный» применительно к фольклору недопустимо! А если мы говорим об этой песне как о живой традиции, то мы должны учитывать все механизмы её сохранения, изменения, трансляции — в том числе медийность и вторичную фольклоризацию.
И сегодня в науке есть не столько интерес к самому языку, сколько к нарративам?
Андрей Мороз: Это и есть, в общем, один из аспектов фольклористики — понимать, как выстраивается нарратив. И нужно помнить: деревенский житель, выросший в системе традиционной культуры, в своих рассказах будет использовать клише.
Знаете ли вы музейщиков, которые занимаются сбором устных историй, устраивают фольклорные или этнографические экспедиции?
Андрей Мороз: Мы долгое время взаимодействовали с Каргопольским и Вельским музеями, оба вели экспедиционную работу.
Отличается их подход от вашего?
Андрей Мороз: Любой подход отличается, естественно. Они большей частью собирали материальные объекты, но что‑то и записывали. Вельский музей сотрудничает с Российским этнографическим музеем, да и сам РЭМ, вообще говоря, постоянно занимается полевой работой.
А что такое вообще удачная экспедиция? Бывает такое?
Андрей Мороз: Я бы сказал, что не бывает неудачных. Всегда можно что‑то записать. И даже если как‑то материал идёт совсем плохо, есть повод подумать почему. Бывает, попадаешь в такое село, в котором до тебя в прошлом году кто‑нибудь уже поработал (нет же никакой скоординированности экспедиций). Или, скажем, село находится на какой‑то туристической трассе, местных просто замучили чужие люди, они уже ничего не хотят никому не рассказывать.
Но всегда важны человеческие отношения! Когда ты уезжаешь, бывает, связи с людьми сохраняются, но это, к сожалению, случается довольно редко. Не хватает сил поддерживать все связи. А для них это может быть очень важным событием... Но бывает по‑разному. Вот я недавно общался с питерскими коллегами, так они уже лет шесть ездят в одно и то же село. Понятно, что их там ждут, они уже свои. И они поддерживают эти связи, и дружеские отношения возникают, и уже нет барьера свои / чужие.
Но истории же тоже конечные, есть ограниченное число историй, которые человек может про себя рассказать...
Андрей Мороз: Истории историями, но можно же наблюдать за разными другими процессами. Конфликтами, например, или даже за сбором ягод. Мы никогда не узнаем, как они ходят по ягоды, потому что для этого надо не просто идти с ними, с их компанией, а идти так, чтобы никак не отсвечивать. А чтобы не отсвечивать, надо быть уже приглядевшимися. Или знахари какие‑нибудь местные. Ну понятно, мы приезжаем и быстро узнаем, кто в деревне знахарка. Но в лучшем случае мы можем взять у неё интервью или привести к ней человека с занозой или с ожогом. Хотя... была у меня такая знахарка в Каргополе. К сожалению, уже умерла давно. В экспедиции мы познакомились с ней, разговорили её. А она такая была женщина, в общем, не без честолюбия.
И она разрешила нам снимать — и не просто себя, а снимать, как она лечит других людей, у меня есть подборка видео. А дальше мы общались уже в другом формате: если я оказывался в Каргополе, я шёл к этой Ксении Ильиничне в гости. И видел, что у неё всегда сидят люди, отбоя не было. У неё на двери висела бумажка с часами приёма! И два дня в неделю выезды. Это значит, за ней присылали машину из деревень и она туда ездила.
А насколько часто бывают студенческие экспедиции и как вообще студенты отзываются об экспедициях?
Андрей Мороз: Бывают они настолько часто, насколько позволяет финансирование. Мои экспедиции происходят по большей части в рамках студенческой практики. Поэтому, соответственно, раз в год в РГГУ и раз в год в ВШЭ. У Вышки с финансированием получше, там есть другие возможности, поэтому иногда мы срываемся и ещё как‑нибудь, среди года, а не только летом.
От РГГУ ездим традиционно в Архангельскую область, с 1993 года, больше 30 лет. Мы по большей части обследуем юг Архангельской области, последние годы — Устьянский район. Приезжаем в более или менее крупное село, селимся там и две недели ходим, разговариваем с людьми. На следующий год едем в какое‑нибудь соседнее село. Используем кустовой метод — живя в селе, посещаем окрестные деревни. Потом переезжаем.
Как вы готовите студентов? Есть специальный семинар?
Андрей Мороз: Обязательно готовлю. Две задачи преследую.
Во‑первых, отсев — на первый зов прибегает всегда раза в три больше народа, чем нужно. Нужно их отсеять. У них же романтические представления о том, что будет в экспедиции. Я пытаюсь объяснить, что большая часть времени — это рутина, не всегда и не всем приятная. И когда они это понимают, то начинают отсеиваться, остаются те, кто в большей степени мотивирован.
Вторая задача — подготовить студентов к полю, к полевой работе, чтобы они понимали, что им делать, когда они в первый раз придут в чужой дом. Плюс мы договариваемся, что расшифровываем всё на месте, в поле, и, соответственно, первый опыт расшифровки они получают здесь. Я распределяю новых студентов между участниками прежних экспедиций, которые уже имеют опыт, и те один на один занимаются, обучают новичков.
Есть какие‑то предостережения?
Андрей Мороз: Ездят в основном девушки‑филологи; я им говорю, что девушкам не следует курить на виду, потому что в деревнях для женщины курение — это признак распущенности. Нельзя одеваться слишком вызывающе. Раньше это было более актуально, потому что сразу приманивало местных парней, даже создавало какие‑то конфликтные ситуации, что очень мешает работе.
А что потом происходит с экспедиционными материалами?
Андрей Мороз: Мы создаём онлайн‑архивы. Есть архив в РГГУ, есть в ВШЭ. Все они в открытом доступе, без регистрации. Данные, конечно, анонимизированные — нет персональных данных информантов, нет визуальной информации, но расшифровки интервью лежат. Ну, и публикуем время от времени.
Так всё‑таки всё записанное — фольклор или нет?
Андрей Мороз: Я бы не сказал,
что это важно. Меня слово «фольклор» не пугает, но идея разложить всё по полочкам кажется мне не очень приемлемой. Среди фольклористов есть шутка: «Фольклор — это то, чем занимаются фольклористы».
Об авторе
Андрей Борисович Мороз — доктор филологических наук, профессор, заведующий Научно‑учебной лабораторией теоретической и полевой фольклористики Высшей школы экономики, профессор ВШЭ.
В 1997 году создал и возглавил Учебно‑научную лабораторию фольклористики Института филологии и истории РГГУ.
В настоящее время профессор кафедры славистики и центральноевропейских исследований РГГУ.
Андрей Борисович Мороз — доктор филологических наук, профессор, заведующий Научно‑учебной лабораторией теоретической и полевой фольклористики Высшей школы экономики, профессор ВШЭ.
В 1997 году создал и возглавил Учебно‑научную лабораторию фольклористики Института филологии и истории РГГУ.
В настоящее время профессор кафедры славистики и центральноевропейских исследований РГГУ.
Фото Юрия Иванова.
Печатается по: «Фольклор — это то, чем занимаются фольклористы». Беседа Ксении Сергазиной с Андреем Морозом // Мир Музея. 2026. №6. С.16–19.
См. также: Черепицина А., Косынкина Д. О доблестях и славе // Мир Музея. 2022. №8. С.24–28.
Русская Троя. Беседа Ирины Новосёловой с Игорем Стрикаловым и Еленой Буланкиной // Мир Музея. 2024. №10. С.20–23.
Золото копаете? Беседа Ксении Сергазиной с Владимиром Дукельским // Мир Музея. 2023. №10. С.10–12.
Ахметьева В. Картинки из Докучаева переулка // Мир Музея. 2022. №8. С.19–23.
Феклисов Ф. Эпохи, курганы, находки // Мир Музея. 2025. №1. С.30–34.
Вишневский В. Камни и доски // Мир Музея. 2024. №10. С.35–37.
Сохранить не только мрамор. Подготовила Ирина Дин (Хохолева) // Мир Музея. 2024. №3. С.40–41.
Русская Троя. Беседа Ирины Новосёловой с Игорем Стрикаловым и Еленой Буланкиной // Мир Музея. 2024. №10. С.20–23.
Золото копаете? Беседа Ксении Сергазиной с Владимиром Дукельским // Мир Музея. 2023. №10. С.10–12.
Ахметьева В. Картинки из Докучаева переулка // Мир Музея. 2022. №8. С.19–23.
Феклисов Ф. Эпохи, курганы, находки // Мир Музея. 2025. №1. С.30–34.
Вишневский В. Камни и доски // Мир Музея. 2024. №10. С.35–37.
Сохранить не только мрамор. Подготовила Ирина Дин (Хохолева) // Мир Музея. 2024. №3. С.40–41.